Хуамэй хмыкнула и, развернувшись, вошла в дом. Её родная мать Лю-инян, следуя за ней, сказала:
— Да-цзе-эр, ты поменьше попусту сердись на отца. В его словах есть доля истины, он ведь из любви к тебе…
Хуамэй сердито сверкнула глазами:
— Какая у него истина? Только и знает, что помыкать мной. Почему он не отправил тех дочерей от законной жены в наложницы? Вы ведь знаете, как мне приходилось выживать в поместье, а сами только и можете, что вести праздные разговоры.
Лю-инян тяжело вздохнула:
— А что поделать? Если бы с твоим отцом не случилась та беда, ты бы сейчас была законной найнай в зажиточном доме. Я каждый день думаю о том, как та лютая женщина из дома Линь-да-е станет тебя обижать… — С этими словами она принялась утирать слезы.
Хуамэй начала проявлять нетерпение, но, увидев, что её инян плачет, смягчила голос:
— Ладно, ладно, хорошо уже то, что понимаешь, как мне нелегко. Чуть что — сразу в слезы. Будь ты хоть капельку решительнее, разве я оказалась бы в таком положении? — От этих слов Лю-инян зарыдала еще сильнее. Хуамэй со вздохом усадила Лю-инян на кровать и, убедившись, что рядом никого нет, прошептала: — Не плачь, инян. Быть может, мои лучшие дни еще впереди. Я ведь человек, подобный золоту и нефриту, и не пристало мне быть какой-то там прислужницей в спальне.
Лю-инян замерла, а затем с радостью уставилась на живот Хуамэй:
— Доченька, неужели ты понесла? Это же великое счастье! Если родишь дитя, пусть даже девочку, семья Линь непременно возвысит тебя до положения инян.
Хуамэй нахмурилась и бросила:
— Ничего-то ты не понимаешь! — И она отвернулась, укладываясь на кровать.
Какое-то время ничего не происходило.
Посреди ночи Хуамэй сквозь сон почувствовала, что становится всё жарче. В полузабытьи она подтолкнула спящую рядом Сицюэ, чтобы та подала ей чаю. Сицюэ с полузакрытыми глазами подошла к столу, налила полчашки холодного чая, но когда обернулась, чашка с грохотом выпала из её рук. Она истошно закричала:
— Пожар! Пожар!
От этого крика сон Хуамэй как рукой сняло. Она вскочила с кровати и увидела, что всё вокруг охвачено яростным пламенем. Служанка и хозяйка закричали, отчего проснулись остальные домочадцы. Все, толкаясь и хватая друг друга, бросились к дверям. К счастью, у входа огонь был не таким сильным. Когда вся семья выбежала во двор, Хуамэй увидела, что комнаты, где она жила, уже окутаны клубами густого дыма.
Только сейчас, когда спасение было позади, она вспомнила, что внутри осталась книга счетов. Она снова бросилась к огню, но перепуганная Лю-инян вцепилась в неё:
— Доченька! Ты-то куда опять!
Хуамэй вырывалась:
— Пусти, не мешайся под ногами! — Она сбросила руки матери, но тут её за талию обхватила Сицюэ. Служанка в слезах умоляла:
— Гунян, пламя такое сильное, не идите на верную смерть… Какой бы важной ни была та вещь, разве она дороже жизни?
Услышав это, Хуамэй перестала сопротивляться. Она замерла, словно лишившись чувств.
В душе Хуамэй всё было ясно как день: этот пожар устроили ради неё.
Она думала, что, спрятавшись дома, окажется в безопасности, но не ожидала, что Чжао Юэчань придет в такую ярость и захочет лишить её жизни! Хуамэй вздрогнула всем телом: она всё же недооценила Чжао Юэчань, но теперь отступать было некуда.
Сбежались соседи, чтобы помочь потушить огонь. Пожар утих лишь к рассвету. Дом выгорел почти полностью, и только отсутствие ветра спасло другие постройки. Хуамэй зашла внутрь и принялась осторожно искать. В конце концов, в сундуке она нашла книгу счетов — большая часть её сгорела, и при малейшем прикосновении страницы превращались в пепел. Уцелело лишь несколько листов, на которых всё еще виднелись подпись и печать Чжао Юэчань.
Хуамэй стиснула зубы, бережно завернула остатки в ткань и спрятала на груди. «До последнего мига не будет ясно, в чьих руках погибнет олень1, — подумала она. — Ни за что не поверю, что не смогу перебраться через эту гору!»
Цветок расцвел двумя бутонами, и о каждом нужно рассказать отдельно.2
Скажем теперь о Чжао Юэчань: она набралась неслыханной дерзости и велела Цзянь Вэньцзэ устроить поджог, пообещав ему за это щедрое вознаграждение. Этот Цзянь Вэньцзэ был отъявленным негодяем, погрязшим во всех пороках, и он действительно сжег дом Хуамэй дотла. Он отправил нескольких бездельников разузнать новости, и те передали весть через вторые ворота Ин Шуан:
— В доме всё выгорело дочиста, ничего не осталось. Когда Хуамэй выбежала, в руках у неё ничего не было.
Услышав это, Чжао Юэчань с облегчением перевела дух.
Ин Шуан подала ей чашу со свежеприготовленным куриным бульоном и с улыбкой сказала:
— Найнай теперь может успокоиться, а то все эти дни ни ели, ни спали толком.
Чжао Юэчань отхлебнула ложку бульона и улыбнулась:
— И не говори. Без той вещи нет и улик. Жаль только, что эта девка Хуамэй успела сбежать. — Немного помолчав, она добавила: — Раз уж сейчас всё идет как по маслу, пусть завтра мой двоюродный брат приведет торговца людьми. Избавимся от той негодницы, и тогда поводов для беспокойства вовсе не останется.
Ин Шуан поспешно согласилась.
Ранним утром следующего дня, когда небо едва начало светлеть и на горизонте еще мерцали звезды.
Сянлань, сжавшись в углу, пребывала в полузабытьи. Вдруг она услышала, как открылась дверь. Вошли две женщины и, не говоря ни слова, заткнули ей рот, связали руки и вытащили наружу. Сянлань была в ужасе, она отчаянно сопротивлялась, но не могла вырваться. Её приволокли к уединенным боковым воротам в глубине поместья, где ждал высокий бледнолицый молодой человек. Это был Цзянь Вэньцзэ.
- в чьих руках погибнет олень ([鹿死谁手], [lù sǐ shuí shǒu]) — идиома, означающая «кто в итоге одержит победу». ↩︎
- цветок расцвел двумя бутонами, и о каждом нужно рассказать отдельно ([花开两朵各表一枝], [huā kāi liǎng duǒ gè biǎo yī zhī]) — устойчивый литературный оборот, используемый для перехода к другой сюжетной линии. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
