Эта речь заставила Линь Дунлин-гунян замолчать. Она хотела сказать, что осмелится, но рядом стояла служанка из дома гуна Сянь-го; но если промолчать, то она окажется в положении человека, оседлавшего тигра, с которого трудно слезть1. Линь Дунсю-гунян, видя, что дело принимает скверный оборот, вмешалась:
— Сейчас речь о твоем непочтении к старшим, зачем ты ни с того ни с сего приплетаешь поместье гуна Сянь-го? В поместье гуна Сянь-го точно не держат таких дерзких рабынь!
Сянлань будто и не слышала слов Линь Дунсю-гунян. Не отрывая глаз от Линь Дунлин-гунян, она сделала шаг вперед:
— Пусть гунян скажет: осмелится она или нет. Если осмелится, пусть вы ворветесь в родовое поместье гуна Сянь-го в Цзяннани и так же швырнете сладости в лицо их служанке. Если вы правда так поступите, я на коленях, подражая собачьему лаю, проползу круг по всему Цзиньлину. А если не осмелитесь, значит, вы ни во что не ставите нашу семью Сун. Об этом я позже доложу да-е, пусть он во всем основательно разберется.
В этот миг Линь Дунлин-гунян уже раскаялась. Ее словно жарили на огне2; она никак не ожидала, что простая служанка окажется настолько напористой и загонит ее в такой тупик. Поймав Линь Дунлин-гунян на нескольких мелких оплошностях, Сянлань начала навешивать на нее одно обвинение за другим, так что той и возразить было нечего.
Линь Дунсю-гунян холодно усмехнулась:
— Посмотрите только на ее наглость — вздумала спорить с хозяевами! Много на себя берешь! За одно только сегодняшнее панибратство и дерзость мне следовало бы рассказать тете, чтобы она строго тебя наказала! Не говоря уже о том, что в лепешках была грязь. Все хозяева — люди благородные, и если кто-то из них занеможет, откушав это, ты и своей никчемной жизнью не расплатишься!
Выслушав это, Сянлань опустила голову и сказала:
— Тогда пойдемте с этой лепешкой к фужэнь, пусть она нас рассудит. Посмотрим, что там за грязь такая, от которой можно жизни лишиться.
С этими словами она направилась к лепешке с кедровыми орехами, чтобы поднять ее.
Линь Дунлин-гунян заволновалась. В лепешке ничего не было, она просто придралась к ней, и теперь обман мог раскрыться. Пока она в растерянности не знала, что делать, Линь Дунсю-гунян быстро сделала несколько шагов, опередила Сянлань и с силой раздавила сладость ногой в крошево, едва не наступив Сянлань на руку.
Сянлань поднялась, взглянула на Линь Дунсю-гунян и, заметив ее покрасневшее лицо и тяжелое дыхание, выпрямилась. Поправив волосы на висках и одернув короткую кофту с вышитыми бело-розовыми пионами, она торжественно произнесла:
— Раз так, мы все прекрасно понимаем, что было в этой лепешке. Если продолжать шум, боюсь, всем будет неловко. У меня есть предложение: вы, гунян, просто уходите отсюда и закройте за собой дверь. Сделаем вид, что ничего не произошло. Фужэнь, да-е и Тань-гунян об этом не узнают. Согласны?
Про себя же она подумала: «Линь Дунлин-гунян в конце концов просто неразумное дитя, зачем мне с ней тягаться? Лучше уладить дело миром. Все равно они не получили никакой выгоды, так что дам им возможность уйти, сохранив лицо, и на этом закончим».
Линь Дунсю-гунян втайне вздохнула с облегчением и уже собралась уходить, но Линь Дунлин-гунян не желала оставаться в накладе. Ей казалось, что уйти вот так, поджав хвост, будет позорно. Она смахнула рукой все с письменного стола — книги, прописи, подставка для кистей с грохотом полетели на пол. Сянлань знала, что тушечница была дорогой вещью для Сун Кэ-гунцзы, и бросилась ее ловить, но Линь Дунсю-гунян толкнула ее в спину. Сянлань не удержалась на ногах, ударилась головой о стол, а упавшая тушечница оставила огромное черное пятно на ее юбке цвета граната и покатилась по полу.
Увидев Сянлань в таком плачевном виде, Линь Дунлин-гунян наконец почувствовала удовлетворение. Хмыкнув, она бросила:
— Будешь знать, как целыми днями строить из себя лисицу-соблазнительницу! Если еще хоть раз станешь подначивать брата, я первой с тебя спрошу!
Она развернулась, чтобы выйти, и, увидев трех служанок у входа, прикрикнула на них:
— Что вы тут столпились, на представление любуетесь? Все за мной!
На полуслове она осеклась, увидев перед собой Сун Кэ-гунцзы. Тот спросил:
— Что здесь происходит?
Линь Дунлин-гунян лепетала что-то невнятное, от волнения у нее на лбу выступил холодный пот. Линь Дунсю-гунян была поумнее, она не хотела высовываться и затаилась за дверью. В это время Чжэн Цзинсянь-гунян, заметив отсутствие Линь Дунлин-гунян, Линь Дунсю-гунян и своей служанки Юэ-эр, вышла на поиски и, идя на голоса, пришла к кабинету. Она остановилась в отдалении под виноградной шпалерой, наблюдая.
Сун Кэ-гунцзы, видя, что все молчат, заглянул в комнату. Внутри царил полный беспорядок: книги разбросаны, большая фарфоровая чаша для омывания кистей разбита вдребезги, сами кисти раскатились повсюду. Сянлань сидела на полу, на ее юбке виднелось огромное чернильное пятно. Потирая ушибленную голову, она медленно поднималась, чтобы поднять тушечницу.
Сун Кэ-гунцзы мгновенно изменился в лице. Он грубо оттолкнул стоявшую перед ним Линь Дунлин-гунян, в несколько шагов пересек комнату и схватил Сянлань за руки:
— Что с тобой? Ты упала? Где болит? Покажи мне.
От этого рывка тушечница, которую Сянлань только что подняла, снова выскользнула из рук. Сянлань в тревоге воскликнула:
— Ах, тушечница опять упала! Что если она разбилась!
Сун Кэ-гунцзы крепко держал ее за плечи:
— Подумаешь, тушечница, ну разбилась и ладно. Ты сначала сядь, дай мне посмотреть, не поранилась ли ты где?
Он усадил Сянлань на стул и принялся внимательно ее осматривать.
— Ничего страшного, — ответила Сянлань, — просто ударилась головой о стол.
Сун Кэ-гунцзы присмотрелся и увидел на лбу Сянлань красную шишку. Облегченно вздохнув, он сказал:
— К счастью, не сильно. Подожди немного, я принесу мазь.
Он сам достал из ящика маленькую круглую коробочку, украшенную эмалью перегородчатой работы, зачерпнул указательным пальцем немного мази и принялся бережно смазывать лоб Сянлань, будто вокруг никого и не было.
- Оседлать тигра, с которого трудно слезть (骑虎难下, qí hǔ nán xià) — оказаться в ситуации, когда опасно продолжать начатое дело, но и прекратить его невозможно. ↩︎
- Жарить на огне (架在火上烤, jià zài huǒ shàng kǎo) — поставить человека в крайне затруднительное, неловкое или мучительное положение. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
