Шу Жань от злости заскрежетала зубами, схватила Луань-эр и пару раз ударила её, ругаясь:
— Неблагодарная девчонка, всё ищешь смерти! Ты кем себя возомнила? Всего лишь чуть почтеннее простых служанок, а уже решила, что стала найнай!
Цуньсинь поспешила вмешаться:
— Шу Жань-цзецзе, не гневайся, давай просто всё обсудим.
Луань-эр уткнулась лицом в большой тюфяк, расшитый золотыми питонами, и разрыдалась. На лице Шу Жань отразилась усталость, она вздохнула:
— Я же давно тебе говорила: не задирай Сянлань, а ты всё не слушаешь. Сама виновата, что тебя так опозорили, на кого теперь пенять? Если ты по-настоящему разгневаешь да-е и он выставит тебя вон, что тогда будешь делать?
Луань-эр мигом вскочила и, вытирая слёзы, выпалила:
— Не верю! У да-е характер скверный, но ко мне он привязан искренне. А если он и впрямь разозлится на меня, так это та распутница за моей спиной козни строит.
У Шу Жань от возмущения перехватило дыхание, она затрясла пальцем перед лицом Луань-эр:
— Ах ты… ты… ты… До чего же ты меня довела!
Цуньсинь поспешно подошла к Шу Жань и принялась гладить её по спине, помогая отдышаться, и тихо прошептала:
— Шу Жань-цзецзе, гунян просто не пришла в себя, поучи её потихоньку.
Шу Жань нахмурилась:
— Какое ещё «потихоньку»? Сколько ей лет! Раньше это называли «глупостью и капризами», но если и дальше потакать её нраву, она рано или поздно жестоко поплатится! Сянлань ещё великодушна, лишь парой слов перебросилась, но попадись кто пожестче — в два счёта подговорит да-е вышвырнуть её вон, и мне даже совестно будет умолять его вернуть её обратно! — Сдвинув брови, она указала на Луань-эр: — Поразмысли-ка хорошенько, разве я не права?
Услышав суровые слова Шу Жань, Луань-эр невольно вздрогнула. Поразмыслив немного, она схватила Шу Жань за руку:
— Да-е так со мной не поступит! Ты и сама говорила, что Сянлань для него — лишь минутная забава. Я же и играю, и пою прекрасно, он ценит меня…
Шу Жань в раздражении оттолкнула её руку и резко оборвала:
— Подумай хорошенько, что в тебе есть примечательного, кроме пения да игры? Ты что, красивее Сянлань? Или льстива, как Хуамэй? А может, скромна и проницательна, как Ин-гэ? Впредь веди себя смирно и не смей капризничать из-за всяких куриных перьев да чесночной шелухи1.
От этих слов Луань-эр стало ещё обиднее, она запричитала сквозь слёзы:
— А что со мной не так? Я что, страшилище, глухая или немая? Чем я хуже других? Уходи, уходи отсюда! Когда я взлечу ввысь на божественном скакуне2, и не вздумай приходить ко мне с просьбами!
Шу Жань замахнулась и больно ударила Луань-эр дважды, лицо её было сурово:
— Всё твои родители! С малых лет тебя баловали, твердили, будто ты — перерождение императорской наложницы и в этой жизни непременно получишь титулы и жемчужную корону, вот и распустили тебя сверх всякой меры. Когда ты только попала в поместье, в покои лаотайтай, я была дружна с Сюэ Чжань и тратила серебро, чтобы всё устроить, чтобы тебя никто не смел тронуть. В праздники я позволяла тебе петь здравицы перед лаотайтай, чтобы ты получала награды. Лаотайтай приметила твой талант к музыке и отправила в покои да-е. Я думала, что твои мелкие недостатки — не беда, подрастёшь — поумнеешь, но ты стала только хуже. Это моё упущение, что не приструнила тебя раньше. Если бы я знала, что ты вырастешь такой, ни за что бы не позволила тебе стать наложницей да-е!
Луань-эр сгорела от стыда. В глубине души она всё же побаивалась Шу Жань, поэтому, услышав это, совсем обмякла и зарыдала на кровати.
Цуньсинь хотела было снова вмешаться, но Шу Жань жестом велела ей замолчать и с мрачным видом произнесла:
— Посмотри на себя: волосы растрепаны, сама как безумная. Где в тебе достоинство почтенной сяоцзе? Ты ведешь себя как последняя девка, лезешь распоряжаться в делах да-е, забыв о своём месте! Позоришь меня. Если продолжишь в том же духе, я сама попрошу да-е выдать тебя замуж за какого-нибудь слугу и выпроводить вон. Уж лучше так, чем ждать, пока ты накличешь беду, которую уже нельзя будет исправить!
Луань-эр прекрасно знала, каким влиянием пользуется Шу Жань при Линь Цзиньлоу, поэтому сразу побледнела. Ей хотелось взмолиться о пощаде, но гордость не позволяла, и слёзы градом покатились по её щекам. Шу Жань подала знак Цуньсинь, та всё поняла и сказала:
— Пойду принесу гунян таз горячей воды, умыться, — и вышла.
Шу Жань сняла с пояса светло-зелёный платок, вытерла лицо Луань-эр и сухо проговорила:
— Утри слёзы, мне нужно с тобой поговорить… — Дождавшись, пока Луань-эр, всхлипывая, сядет, она продолжила: — Не будь мы родственницами, я бы и слова тебе не сказала. Я попала в этот дом восьмилетней девчонкой. Каких только обид и унижений я не натерпелась, сколько козней повидала, прежде чем стала прислуживать да-е. Ты знаешь его нрав — с ним нелегко ладить. Я шла ощупью, спотыкалась, и лишь тяжким трудом заслужила нынешнее положение. Послушай же, что я тебе скажу.
Луань-эр стала плакать тише. Вытирая глаза платком, она навострила уши.
Шу Жань сказала:
— Ты всего лишь служанка-наложница, рабыня, рожденная в этом доме, но ставишь себя выше хозяев — это верная смерть. Но если сейчас ты рабыня, то кто знает, что будет потом. Неужели ты согласна всю жизнь оставаться простой служанкой-наложницей?
Луань-эр тут же округлила глаза:
— Разумеется, нет! Что в этом хорошего!
- куриные перья и чесночная шелуха (鸡毛蒜皮, jī máo suàn pí) — китайская идиома, означающая сущие пустяки или ничтожные мелочи. ↩︎
- взлететь ввысь на божественном скакуне (飞黄腾达, fēi huáng téng dá) — идиома, означающая стремительный успех и достижение высокого положения. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
