Сянлань убрала рукоделие, спрятала его в шкаф и вышла. Нуаньюэ то и дело проявляла к ней показное участие, но в этой любезности чувствовалась фальшь, отчего на душе у Сянлань становилось неспокойно. Тайком расспросив Тин Лань, она узнала, что Линь Цзиньлоу когда-то приблизил Нуаньюэ к себе, и поняла: та заискивает, лишь бы почаще мелькать перед господином. Сянлань это было только на руку, и она позволяла Нуаньюэ подавать чай и прислуживать, не скупясь на ответное покровительство.
После возвращения Сянлань домой Нуаньюэ пару дней ходила весьма довольная собой и даже напевала, когда Линь Цзиньлоу не было рядом. Но стоило Линь Цзиньлоу получить повышение и пожаловать Сянлань пятьдесят лянов серебра, как Нуаньюэ тут же притихла. Сянлань, холодно наблюдая за её поведением, окончательно решила в будущем держаться от неё подальше.
Выйдя из спальни, Сянлань отправилась в сад, чтобы нарвать цветов коричного дерева, как вдруг услышала голоса под навесом галереи позади дома. Осторожно подкравшись и выглянув из-за угла, она увидела Ин-гэ, которая говорила Тин Лань:
— …лекарства не приносят вовремя. Вчера вечером я осталась без него и всю ночь глаз не могла сомкнуть.
Тин Лань ответила:
— Я позже скажу им, чтобы выдавали положенное тебе лекарство каждый день без перебоев, так что не беспокойся.
Ин-гэ нахмурила тонкие брови, и лицо её омрачилось печалью:
— И это ещё не всё… Мне… мне теперь даже не из чего сшить одежду или обувь. Зима на носу, а в сундуках только старое ватное платье. На ногах — туфли, верх которых собран из обрезков шелка, смотреть тошно…
— Разве Линь-да-е не пожаловал тебе серебра?
— У моего а-де чахотка, все деньги я отправила домой на его лечение.
— Но… разве в прошлом году в поместье не выдавали зимнюю одежду?
— Эх, об этом и говорить-то неловко… Ты ведь знаешь, мэймэй, что мой старший гэгэ в десять лет переболел лихорадкой и повредился умом. Вырос верзилой, сил невпроворот, а жену найти никак не мог. В прошлом году наконец-то нашлась та, что согласилась выйти за него, но невестка вцепилась в меня: мол, проси Линь-да-е, чтобы он устроил её брата на приличное место в лавку. А кто я такая перед Линь-да-е, ты и сама знаешь, к тому же брат её — лентяй… И вот невестка каждый день закатывала дома истерики. В прошлый Новый год я, скрепя сердце, отдала ей своё новое зимнее платье и набор украшений, только тогда она на пару дней успокоилась, — сказав это, Ин-гэ покраснела глазами и не сдержала всхлипа.
Тин Лань тяжело вздохнула:
— Нелегко же тебе приходится. Но за ткани я не отвечаю. Знаю только, что на складе завалялся кусок старого меха, осталось немного, но на безрукавку хватит. Ещё есть рулон шелка с полинявшим цветом, лежит без дела. Я отрежу тебе немного, хотя бы на обувь хватит.
Ин-гэ поспешно закивала.
Тин Лань добавила:
— Только об этом ни слова, не то и мне достанется!1 Ступай пока, а я позже всё тайком принесу.
Ин-гэ затараторила:
— Ни слова не скажу, хоть убейте! — и, рассыпаясь в благодарностях, ушла.
Тин Лань повернулась, чтобы идти назад, и никак не ожидала увидеть Сянлань на углу. Она вздрогнула и прижала руку к груди:
— Ты откуда здесь? До смерти меня напугала.
Сянлань с улыбкой ответила:
— Подсматривала, как ты добрые дела делаешь.
Тин Лань снова вздохнула:
— Эх, мы с Ин-гэ обе из домашних слуг, седьмая вода на киселе, да и в поместье попали вместе, так что мы ближе друг другу, чем прочие. Грустно всё это. У Ин-гэ и так здоровье слабое, а после того как она потеряла ребёнка, совсем разболелась. Линь-да-е знает, что она хворая, вот и перестал к ней заходить. Её а-де раньше был управляющим, но слёг с чахоткой. В семье остались только брат-дурачок да десятилетний мальчишка — считай, всё прахом пошло. А люди вокруг — стоит учуять перемены, сразу начинают превозносить сильных и топтать слабых.2 Тяжело Ин-гэ приходится: здесь даже лекарств не допросишься, а ей ещё и о доме заботиться надо… Вот я и помогаю, чем могу.
Эти слова задели Сянлань за живое. Понурив голову и немного подумав, она сказала Тин Лань:
— Пойдём со мной.
Они вошли в спальню, где, по счастью, никого не было. Сянлань открыла сундук, достала двадцать лянов мелкого серебра, нашла новую теплую кофту и протянула Тин Лань:
— Добрая цзецзе, передай это от меня Ин-гэ. Мы с ней мало знакомы, если я сама приду, она может неловко себя почувствовать.
Тин Лань оторопела:
— Ты… зачем это?
Сянлань ответила:
— Мой а-де когда-то тоже едва не сгинул в темнице, я понимаю тревогу Ин-гэ. Она — почтительная дочь, и я должна помочь ей хоть немного. Я верю в твою честность, цзецзе, так что потрудись передать это. Только не говори, что это от меня, чтобы она лишнего не думала.
Тин Лань на мгновение замерла и лишь спустя время произнесла:
— Милая Сянлань, даже не знаю, что сказать. Поблагодарю тебя за Ин-гэ. — С этими словами она отвесила низкий поклон фу и ушла с вещами.
Тем временем Цуй Даогу, посидев недолго у Ин-гэ, направилась к Луань-эр. Когда они встретились, Луань-эр велела Цуньсинь подать горячего чаю и принести свежих фруктов для гостьи. Цуй Даогу, причмокивая, ела сладости и разглядывала Луань-эр: волосы у той были в беспорядке, лицо без белил и румян казалось желтоватым и осунувшимся. Старуха воскликнула:
— Ой-ой-ой! Когда я видела тебя в прошлый раз, Луань-эр гунян, ты цвела, точно весенний цветок или осенняя луна. Я ещё подумала, что такой красавицы во всем мире не сыскать. Как же ты так исхудала всего за месяц!
- Достанется (吃瓜落, chī guāluò) — пострадать или быть вовлечённым в неприятности по чужой вине. ↩︎
- Превозносить сильных и топтать слабых (逢高踩低, féng gāo cǎi dī) — китайское образное выражение, означающее заискивание перед влиятельными людьми и пренебрежение к тем, кто утратил положение. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
