Линь Цзиньлоу взглянул и действительно увидел, что на нежной белой руке Хуамэй лежит украшение из белой яшмы с узором «сорока на ветке сливы»1, украшенное пятицветным узлом жуи. Линь Цзиньлоу бросил равнодушный взгляд и, отвернувшись, собрался уходить.
Увидев это, Хуамэй поспешно опустилась на колени и с горечью в голосе произнесла:
— Да-е, рабыня действительно осознала свою вину!
С глухим стуком она ударилась лбом о синий кирпич.
Линь Цзиньлоу остановился, но даже не обернулся. Он громко спросил:
— Где люди? Где все? Куда все подевались?
Пожилая служанка, присматривавшая за Хуамэй, как раз пряталась за колонной и наблюдала. Услышав крик Линь Цзиньлоу, она, пересилив себя, с подобострастной улыбкой подбежала к нему:
— Какие будут приказания, да-е?
Линь Цзиньлоу сказал:
— Если она подхватила простуду, пусть сегодня же вечером её переведут отсюда. Нельзя допустить, чтобы болезнь распространилась. Скоро наступит конец года, не к чему нам эти неудачи!
Пожилая служанка подобострастно закивала:
— Слушаюсь, слушаюсь.
Линь Цзиньлоу широким шагом направился к главному дому.
В ушах у Хуамэй словно громыхнуло. Совершая земной поклон, она приложила большую силу, и от удара перед глазами поплыли золотые искры. Теперь же голова кружилась ещё сильнее, взгляд остекленел. Она покачнулась и бессильно осела на землю.
Пожилая служанка бросилась её поднимать и увидела, что глаза Хуамэй неподвижно застыли, словно она лишилась чувств. Сколько та её ни щипала, Хуамэй ничего не ощущала. Служанка покачала головой:
— Амитофо, грех-то какой… Хуамэй, ты это… не принимай так близко к сердцу…
Она пробормотала ещё несколько слов, но Хуамэй лишь отрешённо смотрела перед собой и не отвечала. Женщина немного испугалась. Она взяла у Хуамэй серебро и, закрыв глаза на правила, позволила ей стоять во дворе и ждать возвращения Линь Цзиньлоу. Теперь она боялась навлечь на себя неприятности, поэтому поскорее подняла Хуамэй с земли и потащила обратно в комнату.
Хуамэй сидела на кане и совершенно не замечала, как сгущаются сумерки, пока не стемнело окончательно.
Хотя Линь Цзиньлоу и велел бить её по губам, запретил выходить и заставлял каждый день стоять на коленях в храме предков, в её сердце всё ещё теплилась надежда. Ведь Линь Цзиньлоу не выставил её вон, как Луань-эр-гунян? К тому же среди всех женщин в задних покоях Линь Цзиньлоу она когда-то была самой любимой, даже Чжао Юэчань приходилось ей уступать. Разве могла она смириться и просто так уйти? Прошёл месяц, гнев Линь Цзиньлоу должен был утихнуть. Она нарядилась, приготовилась смиренно просить прощения ласковыми словами, надеясь, что появится хоть малейший шанс. Именно эта мысль поддерживала её всё это время. Каждый день она тщательно прихорашивалась, напоминая себе, что нельзя забывать о былом величии.
Но сегодня всё закончилось вот так.
Хуамэй чувствовала, как её сердце медленно холодеет. По всему телу разливалась прохлада, проникая до самых костей ледяным холодом; она невольно задрожала.
Раздался скрип открывающейся двери. Вошла Чжи Цао с корзиной для еды в руках. Не заметив стоявшей впереди табуретки, она наткнулась на неё и едва не упала. Она не удержалась от ворчания:
— Ой-ой-ой, в комнате такая темень, почему не зажгли лампу? Я чуть не растянулась! Если бы я уронила корзину, ты бы сегодня осталась без ужина.
Бормоча и жалуясь, она наощупь поставила корзину и зажгла масляную лампу.
Глядя на этот крошечный огонек, Хуамэй глубоко вздохнула, выпрямилась и поправила волосы обеими руками.
Чжи Цао расставила еду на столике для кана. Два блюда давно остыли, а пампушки зачерствели. Положив палочки перед Хуамэй, Чжи Цао со сдержанной усмешкой промолвила:
— Гунян, пожалуйста, приступайте к трапезе.
Она уже слышала сплетни служанок о том, как сегодня Хуамэй снова опозорилась, пытаясь соблазнить да-е. Одна служанка ехидно поддела её: «Ой, Чжи Цао, ну и повезло же тебе — теперь прислуживаешь Мэй-инян! Не то что мы, воду таскаем да полы метем. Вот это взлёт!» Чжи Цао сплюнула и ответила: «Хватит меня подначивать! Какая она Мэй-инян? Феникс, попавший в воду, хуже курицы2, не говоря уже о перепёлке! Если бы она не знала правил, я бы на неё и смотреть не стала!» Она специально принесла еду позже положенного. Видя, в каком состоянии сейчас находится некогда высокопоставленная инян, Чжи Цао почему-то почувствовала внезапное злорадное удовлетворение.
Но Хуамэй не ела. Она долго пристально смотрела на Чжи Цао, затем внезапно ласково улыбнулась и поманила её рукой:
— Чжи Цао, подойди.
Она усадила её на кан, достала из сундука слиток серебра весом в пять лянов и протянула ей:
— У меня есть к тебе одна просьба. Если сделаешь всё как надо, это серебро станет твоим.
Чжи Цао уже протянула руку, чтобы взять деньги, но Хуамэй отстранилась.
Чжи Цао облизнула губы:
— Что за дело? Хотите передать весточку домой или попросить на кухне приготовить что-нибудь особенное? Только скажите, гунян.
- Сорока на ветке сливы (喜鹊登梅, xǐquè dēng méi) — популярный в китайском искусстве благопожелательный сюжет, символизирующий радость и скорое наступление счастливых перемен. ↩︎
- Феникс, попавший в воду, хуже курицы (落水的凤凰不如鸡, luòshuǐ de fènghuáng bùrú jī) — китайская идиома, означающая, что человек, утративший свое высокое положение или влияние, становится беспомощным и терпит унижения даже от тех, кто стоит ниже его. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
