Не будем разводить лишних слов.
Что до Сянлань, то она проспала очень долго. Когда она очнулась, всё тело ныло, а голова казалась тяжёлой. В животе копошился голод, в горле пересохло, а вокруг царила беспросветная тьма. Едва девушка в полузабытьи попыталась подняться, как услышала рядом движение. Возле неё лежал мужчина. Охрипшим голосом он спросил:
— Проснулась?
Сянлань испугалась и невольно отпрянула, сон мгновенно улетел, словно на крыльях1.
Линь Цзиньлоу перевернулся, поднялся и раздвинул полог, закрепив его на серебряных крючках. Оказалось, на землю давно опустились сумерки, и было неясно, который сейчас страж. Линь Цзиньлоу зажёг свечу, налил полчаши тёплой воды и подал Сянлань, затем кликнул заспанную служанку и велел принести миску каши, что томилась на плите. Служанка была родом из Янчжоу и ещё плохо понимала гуаньхуа2, на котором говорил Линь Цзиньлоу, поэтому уяснила приказ лишь со второго раза.
Сянлань, держа чашу обеими руками, украдкой взглянула на Линь Цзиньлоу. Тот сидел в распахнутом нижнем платье и свободных штанах, ворча:
— Что за служанок накупили, все тупые как свиньи.
Повернув голову, он заметил, что Сянлань смотрит на него. Стоило их взглядам встретиться, как она тут же опустила голову.
Теперь, когда беглянка нашлась, гнев Линь Цзиньлоу понемногу утих, но на душе всё равно было скверно. С суровым лицом он подошёл и сел на край кровати.
Сянлань от волнения уткнулась в чашу, делая вид, что пьёт, хотя вода в ней давно закончилась.
Линь Цзиньлоу это показалось забавным. Он протянул руку, забрал чашу, отставил её в сторону и сказал:
— Раз уж ты проснулась, выкладывай всё по чести. Как ты добралась из Цзиньлина в Янчжоу?
Услышав это, Сянлань не на шутку встревожилась. Линь Цзиньлоу был человеком жестокосердным и коварным. Если он узнает, что ей помогла монахиня Динсу, кто знает, к каким средствам он прибегнет. Если из-за неё пострадают другие, совесть её не знала бы покоя — уж лучше было бы сразу перерезать себе горло. Но в одночасье она не могла придумать оправдания лучше, поэтому в испуге поспешно схватила Линь Цзиньлоу за руку и взмолилась:
— Это… я обманула одну старую знакомую, солгала ей, чтобы она отправила меня в Цзиньлин искать моего наставника. Всё это лишь моя вина, другие люди здесь ни при чём.
Услышав её слова, Линь Цзиньлоу вновь разозлился. Он отбросил руку Сянлань и, стиснув зубы, холодно усмехнулся:
— Хорошо, хорошо, хорошо, ну и «отплатила» же ты мне!
Будь это прежде, Сянлань ни за что не стала бы просить Линь Цзиньлоу, но теперь, чтобы не подставить монахиню Динсу, она, стиснув зубы, снова схватила его за руку и едва слышно пролепетала сквозь слёзы:
— Всему виной только я, да-е, умоляю вас… В доме Линь меня вечно кто-то обижал, никто меня не любил, жизнь не приносила радости, вот я и захотела уйти… У меня и в мыслях не было ничего дурного, я лишь хотела прожить остаток дней в храме… Я… — Она не смогла договорить, слёзы снова хлынули из глаз, и она принялась вытирать их рукавом.
Линь Цзиньлоу некоторое время смотрел на маленькую ручку, вцепившуюся в его пальцы. Помолчав, он произнёс:
— Жизнь не приносила радости? Это, верно, со мной тебе жилось не в радость?
Сянлань вздрогнула. Хоть это и было правдой, признаваться в таком было нельзя. Она быстро закачала головой:
— Нет-нет-нет, что вы… — Но сказать против воли, что ей было хорошо рядом с Линь Цзиньлоу, она не могла, поэтому лишь всхлипнула, и слёзы градом покатились из глаз.
Линь Цзиньлоу перехватил её руку, притянул к себе и, обняв, слегка похлопал по плечу. Он поднял руку Сянлань и осмотрел её при свете свечи: прежде белая и нежная, теперь кожа огрубела от тяжёлой работы в монастыре, а на ладони прощупывался слой тонких мозолей.
- Улететь на крыльях (不翼而飞, bù yì ér fēi) — китайская идиома, означающая внезапное и бесследное исчезновение. ↩︎
- Гуаньхуа (官话, guānhuà) — официальный язык (мандарин), использовавшийся чиновниками и знатью в императорском Китае. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
