Линь Цзиньлоу убрал столик-кан, забрался на постель, обнял Сянлань и, поглаживая её по волосам, заговорил:
— Ты человек упрямый, всё таишь в сердце. Если тебе в доме Линь жилось не по нраву, отчего же не сказала об этом е? Е, разумеется, поддержал бы тебя; если бы кто посмел тебя обидеть, е вмиг бы его извёл. А ты хороша: сбежала, не проронив ни слова. Знаешь ли ты, что е перевернул вверх дном весь Цзиньлин? А? Всех родственников твоих родителей, даже самых дальних, е проверил одного за другим. За это время цзиньлинские торговцы людьми не смели и близко подходить к молодым девицам. В семье Линь тебя обижали, но разве на воле тебе жилось сладко? Небось, натерпелась и грязи, и тяжкого труда? Руки-то совсем огрубели. Ты — молодая гунян, почти что замужняя женщина, а сбежала в монастырь. Будь ты лицом как Ли Куй1, это бы ещё куда ни шло, но ты собой хороша, да к тому же одна-одинёшенька в женской обители — беда была лишь вопросом времени. А если бы е не пришёл сегодня вечером, что тогда? Ты хоть раз об этом подумала?
Сянлань продолжала плакать у него в объятиях, её рыдания были глухими, и Линь Цзиньлоу уже чувствовал, как его грудь намокла. Он снова погладил Сянлань по длинным волосам и тихо произнёс:
— Е всего лишь велел тебе съесть пару ложек каши, чего же ты в слёзы? Стоило пожурить тебя малость, как ты сразу разбередилась. Ну всё, довольно плакать, ты ещё не поправилась, от слёз только голова разболится. Пусть служанки принесут воды умыться, выпей лекарство, прополощи рот и ложись спать. С тех пор как ты вернулась утром, ты проспала до самого этого часа, а е трудился не покладая рук, намаялся вконец и давно мечтал прилечь.
Он огляделся по сторонам, но, не найдя платка, схватил наволочку, расшитую пятицветными уточками-мандаринками2, и, приподняв лицо Сянлань, принялся вытирать ей слёзы.
Сянлань украдкой взглянула на Линь Цзиньлоу. В свете свечи его точёное лицо казалось ещё более мужественным; гнев улетучился, и его обычно суровый и властный облик немного смягчился. Голова её была невыносимо тяжёлой, поэтому она безропотно позволила Линь Цзиньлоу вытирать ей лицо наволочкой.
Линь Цзиньлоу снова велел служанкам принести лекарство и воду. Сянлань пришлось умыться горячим полотенцем, принять снадобье и прополоскать рот. Когда служанка ушла, Линь Цзиньлоу лёг в постель и собрался было задуть лампу у изголовья.
Только тогда Сянлань хрипло проговорила:
— Те, кто помог мне выбраться, были моими наставницами в монастыре… Да-е, прошу, будьте милосердны… Это я их обманула, они ничего не знали. — Договаривая, она снова всхлипнула.
Линь Цзиньлоу хмыкнул, но, обернувшись и увидев покрасневшие, полные слёз глаза Сянлань и её алый кончик носа, вздохнул и похлопал её по плечу:
— Ладно уж, е не станет поминать старое.
Сянлань опешила. У неё в запасе была ещё целая уйма просьб, и она никак не ожидала, что Линь Цзиньлоу так легко оставит это дело.
Линь Цзиньлоу перевернулся и, упёршись локтями, навис над Сянлань, глядя на неё сверху вниз:
— Раз е пообещал тебе это, ты больше не должна плакать. Прежде у тайтай было о тебе предвзятое мнение, а теперь она горько жалеет, что дурно к тебе относилась, и то и дело спрашивает, нашли ли тебя. За эти три месяца она четырежды посылала подношения в твой дом — боялась, как бы твои отец с матерью не заподозрили неладное, и не смела сказать им, что ты пропала. Возвращайся со спокойным сердцем: во всём доме Линь никто и взгляда косого на тебя не бросит… Е целыми днями надрывается в делах, и когда возвращается домой, то лишь и мечтает о ком-то, кто согреет его лаской да замолвит доброе слово. Е не ждёт, что ты достанешь луну с девятого неба, и не требует от тебя особого услужения, ты просто будь послушной и поменьше капризничай, идёт?
Сянлань прикусила губу, прикрыв глаза длинными ресницами. Голова невыносимо болела. Мысли о Цинь-ши, о Линь Цзиньлоу и о возвращении в дом Линь лишили её последних сил.
Линь Цзиньлоу, кажется, сказал что-то ещё, но снадобье начало действовать, и Сянлань почудилось, будто голос его доносится издалека. Она сомкнула веки и снова погрузилась в глубокий сон.
- Ли Куй (李逵, Lǐ Kuí) — персонаж классического романа «Речные заводи», известный своей свирепостью и крайне непривлекательной, пугающей внешностью. ↩︎
- Уточки-мандаринки (鸳鸯, yuānyāng) — традиционный китайский символ супружеской верности и любви, часто изображаемый на предметах обихода. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
