Линь Цзиньлоу родился в знатной и богатой семье. С трех лет дедушка-лао-тай-е брал его с собой в кабинет, где он слушал, как министры и чиновники обсуждали дела, постигая законы чиновничьего мира. Повзрослев, он прошел через огонь и воду на полях сражений, привыкнув к борьбе за власть и выгоду, к горестям и радостям человеческой жизни. К сегодняшнему дню он стал властным правителем целого края, способным призывать ветер и вызывать дождь1. Почти всё подчинялось его воле: власть, богатство, положение, женщины — всё было на расстоянии вытянутой руки. К женщинам он всегда относился с пренебрежением: будь то писаная красавица или сдержанная талантливая дева, стоило им увидеть его привлекательное лицо и почувствовать его власть, как кости их тут же наливались слабостью. Даже если попадались те, кто кичился своей чистотой и гордостью, стоило ему бросить к их ногам груду серебра и добавить несколько нежных слов, как самая холодная ледяная гора превращалась в весенние воды третьего месяца.
Он знал, что Цзян Сиюнь-гунян была невестой, которую семья прочила ему в жены. Эта девушка происходила из знатного рода, была неописуемо красива, умела льстить и нравиться людям. Поговаривали, что она чрезвычайно почтительна к своей бабушке и часто занимается рукоделием для родителей, братьев и сестер. Линь Цзиньлоу считал ее характер кротким и полагал, что в будущем она не станет устраивать сцен во внутреннем дворе или изводить всех ревностью, поэтому в душе был ею доволен. Однако он замечал, что за этой напускной добродетелью и простотой скрывается сотня хитростей. Она умела ловить каждое движение лица и, видя малое, предугадывать многое. Казалось, она во всём уступает другим, но на деле извлекала выгоду из каждой мелочи. Как, например, сегодня, когда Тань Лухуа-гунян рассердилась из-за подарков из провинции Фуцзянь. На первый взгляд казалось, что Тань Лухуа-гунян капризничает без причины. Цзян Сиюнь-гунян хоть и не прислала много фуцзяньских гостинцев, зато поднесла превосходный камень для туши и два бруска ценных снадобий, что было куда дороже обычных товаров. Но если вдуматься, Цзян Сиюнь-гунян не была любительницей каллиграфии, и тушечница у нее лишь пылью бы покрылась. Здоровье ее тоже было крепким, так что лекарства ей были без надобности — со временем они могли лишь потерять целебные свойства. Отдав их Тань Лухуа-гунян, она и лицо сохранила, и чужие рты закрыла, и расположила к себе тех, кого хотела. Это был настоящий «выстрел одной стрелой в трех орлов2». В споре она была то резкой, то обиженной; на вид отступала, но на деле теснила противниц, поставив Цзян Даньюнь-гунян и Тань Лухуа-гунян в неловкое положение. Одной этой черте Сянлань, эта бестолковая девчонка, боюсь, и за всю жизнь не выучится. В таких мелочах и проявляется нрав: Цзян Сиюнь-гунян и впрямь была изворотлива, хитра и расчетлива!
Только вот такие девушки слишком часто мнят себя самыми умными, считая остальных дураками и полагая, что весь мир можно обвести вокруг пальца их кокетством и притворной простотой. Сегодня он услышал, как Цзян Сиюнь-гунян обронила, что женщины учатся игре на цине, шахматам, каллиграфии и живописи лишь ради того, чтобы ублажать е-мэнь. В глубине души он был с ней согласен, но вдруг вспомнил, что Сянлань всегда любила эти искусства, и вовсе не для того, чтобы угодить ему. Он подговорил Дэ-гэ-эр расспросить ее: во-первых, чтобы понять, что на уме у самой Сянлань, а во-вторых, чтобы предостеречь Цзян Сиюнь-гунян — если она собирается войти в дом семьи Линь, то пусть ведет себя честно и не пытается разыгрывать перед ним свои корыстные расчеты.
Он и не ожидал, что Сянлань выскажется подобным образом. Раньше он лишь чувствовал, что она во всём отличается от других, но сегодня его осенило: ее мысли и чувства в корне иные, чем у прочих женщин.
Эта Сянлань, занудная, словно старый книжник, Сянлань, чья шея не сгибается, даже когда она обливается слезами, Сянлань со своим несгибаемым характером, не желающая заискивать — она вдруг пробудила в его душе невольное уважение, смешанное с каким-то неясным, томительным чувством. Это привело его в замешательство. Он откинулся на расшитую цветами подушку из зеленого атласа и, глядя на ее изящный, хрупкий силуэт, почувствовал, как сердце внезапно смягчилось. Он поднял палочки, снова опустил их и сказал:
— Если у тебя сейчас на душе какие невзгоды, ты просто скажи е, незачем просить об этом Будду. Почтенный Будда и так слишком занят, разве он может спасти всех живых существ в этом подлунном мире? Пока он о тебе вспомнит, уже и лилейник остынет.
Сянлань лишь выдавила слабую улыбку, положила Линь Цзиньлоу в чашу немного еды и снова молча принялась за трапезу. Линь Цзиньлоу хотел было спросить еще о чем-то, но странное, незнакомое чувство заставило его беспричинно раздражиться. Он так и не смог заговорить. В молчании они закончили обед, служанки подали ароматный чай для полоскания рта, убрали со стола и расставили легкие закуски. Наступило затишье.
Линь Цзиньлоу увел Сянлань прогуляться во двор. Вскоре Шу Жань принесла срочное письмо, и они вернулись. Линь Цзиньлоу сел за письменный стол, распечатал послание, внимательно прочел его и написал ответ. Скрепив конверт восковой печатью, он велел Шу Жань передать его стражникам на переднем дворе. Подняв глаза, он увидел, что Сянлань сидит напротив него на лоханьчуан и занимается шитьем.
— Шить при свечах — только глаза портить, — сказал он. — Что это ты там мастеришь?
Сянлань ответила:
— Мне показалось, что дудоу, который носит Дэ-гэ-эр, слишком плотный. Хочу сшить ему новый, потоньше, из тонкого полотна.
- призывать ветер и вызывать дождь (呼风唤雨, hū fēng huàn yǔ) — обладать колоссальным могуществом и властью. ↩︎
- одним выстрелом подбить трех орлов (一箭三雕, yī jiàn sān diāo) — извлечь тройную выгоду из одной ситуации. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
