Юань Шаожэнь с улыбкой сказал:
— Рисовать так искусно и называть это «ничтожным умением»1 — излишняя скромность. Ин Ян только что повсюду хвастался вашей работой.
Сянлань опустила длинные ресницы и тихо отозвалась:
— О.
Юань Шаожэнь посмотрел на неё и вкрадчиво произнёс:
— Он делает это… ради твоего же блага. Скажу, быть может, лишнее, но Ин Ян рано или поздно женится, и если он сейчас укрепит твоё положение, в будущем тебе будет житься легче.
Сянлань едва заметно улыбнулась:
— На самом деле ему не стоило так поступать, от этой пустой славы всё равно нет никакого толка.
Юань Шаожэнь изумился, словно ослышался. Опасаясь, как бы Дэ-гэ-эр не подслушал и не разнёс эти слова, он велел Сяо Цзюань отвести мальчика поиграть в сторонку, а сам заметил:
— Подобные речи, право слово, заставляют сердце обливаться холодом.
Сянлань вдруг спросила:
— Я часто слышала от других, что хоу-е — человек глубоких чувств и был преданно влюблён в родную мать Дэ-гэ-эра. Сегодня я осмелюсь спросить: как же вышло, что она так рано покинула этот мир, подобно увядшему цветку?2
Юань Шаожэнь снова был поражён и пристально посмотрел на неё. Спокойный, глубокий взор Сянлань проник в самую его душу. Ему почудилось, будто на него смотрит сама Цзялянь. Сердце его пронзила невыносимая боль, и внезапно им овладело желание выговориться. Он больше не хотел выдумывать нелепые оправдания, чтобы уйти от ответа. Отводя взгляд в сторону больших чанов, где в воде высились стройные лотосы, он начал:
— Родная мать Дэ-гэ-эра была… дочерью опального чиновника. Поскольку её отец когда-то оказал услугу моему дяде, тот забрал её из Цзяофанси, когда её семья попала в немилость. Когда она только появилась в нашем доме, в ней едва теплилась жизнь, а всё лицо было исчерчено следами горьких слёз. После спасения она целыми днями сидела, забившись в угол, и безучастно смотрела в пустоту — ни плача, ни криков, тише воды, ниже травы. Мне было жаль её, и я отдал ей свитки с каллиграфией и живописью, которые когда-то подарил мне её отец. Стоило ей увидеть их, как она прижала их к груди, медленно опустилась на пол и, спрятав лицо в сгибе локтя, сначала тихонько всхлипывала, а потом зарыдала в голос, да так горько, что сердце разрывалось…
— Ей было чуть больше десяти лет, и я жалел её больше других. Если мне перепадало что-то хорошее, я всегда оставлял долю для неё, и она привязалась ко мне. Постепенно ей стало лучше. Она оказалась нрава живого, любила поговорить и посмеяться, к тому же была весьма искусна в музыке, шахматах, каллиграфии и живописи. Прошло несколько лет, она повзрослела. Я всегда был к ней неравнодушен и хотел взять её в наложницы. Моя покойная жена, Вэй-ши, не имела детей и сама подыскала мне двух наложниц, но почему-то наотрез отказывалась принимать Лянь-нян. Да и сама Лянь-нян не желала идти ко мне. Так тянулось несколько лет. Но разве могла она, будучи казённой рабыней, рассчитывать на достойный брак? К тому же между нами всё же была привязанность. В итоге дядя сам распорядился и отдал её мне.
— Сначала я поселил Лянь-нян в отдельном доме, и в семье царил покой. Но когда она забеременела, дядя велел привезти её в поместье. Я отдавал ей явное предпочтение, что вызвало недовольство Вэй-ши. Она стала изводить её коварными уловками. Поначалу Лянь-нян терпела, но потом стала жаловаться мне. Я пытался примирить их, но после нескольких неудачных попыток потерял терпение. Когда Лянь-нян родила Дэ-гэ-эра, я служил цзунбином, дел было невпроворот, и мне претило целыми днями разбираться в домашних склоках. Когда Лянь-нян снова пожаловалась, я в сердцах отчитал её. Видимо, тогда она и отчаялась. Больше она ни о чём не просила, но стала сама отвечать на нападки Вэй-ши. Начались раздоры, обе наперебой шли ко мне с плачем и оправданиями. В доме стало не продохнуть, я раздражался всё сильнее и часто ночевал вне стен поместья. Позже Вэй-ши захотела забрать Дэ-гэ-эра на воспитание. Неизвестно как, но она сорвалась с декоративной горки и едва не разбилась насмерть. Все в один голос твердили, что это Лянь-нян её толкнула. Я вернулся домой, перебрав вина, и в порыве безрассудного гнева бросился к ней с допросом, угрожая отдать Дэ-гэ-эра на воспитание другим людям. Лянь-нян лишь молча смотрела на меня, а потом, когда по её щекам покатились две чистые слезы, сказала…
Говоря об этом, Юань Шаожэнь не смог продолжать. Он глубоко вздохнул и закончил:
— Она сказала: «Я всегда была человеком честным и открытым, но ради тебя довела себя до такого жалкого состояния. Пусть я и стала расчетливой, но это вы меня вынудили. Однако я клянусь, что никогда не опускалась до такой низости, как толкнуть или подставить человека. Раз ты мне не веришь, я докажу свою правоту смертью». С этими словами она выхватила висевший на стене меч и перерезала себе горло.
Внезапно поднялся ветер, небо затянуло тучами, собирался дождь, вдали послышались раскаты грома. Ветер всё ещё приносил жар, но Юань Шаожэня пробрало до костей, а из глубины сердца начала разливаться ноющая боль. Он впервые поверял кому-то тайны своей души. Прошло столько времени, но боль всё ещё заставляла его содрогаться всем телом. Он говорил быстро, на одном дыхании, словно надеялся, что, выложив всё этой женщине, так похожей на Лянь-нян, он обретёт долгожданное искупление.
Юань Шаожэнь с отсутствующим видом произнёс:
— Когда она умерла, вместе с ней ушла и половина моей души… Позже я услышал рассказы её личных служанок и понял, как невыносимо ей жилось, как несправедлив я был к ней… Вэй-ши после того падения так и не оправилась, проболела несколько лет и скончалась. Перед смертью она призналась, что в тот день просто поскользнулась и упала сама. Ещё она сказала, что ненавидит меня: хоть мы и были супругами по закону, любви между нами никогда не было. Прежде я питал к ней неприязнь, но, увидев её в таком жалком состоянии, вдруг преисполнился жалости. На похоронах я смотрел на её поминальную табличку и просил, чтобы в следующей жизни мы больше никогда не встречались.
Сянлань крепко сжала в руках платок и низко склонила голову, с трудом сдерживая слёзы.
— Я благодарна вам, хоу-е, за вашу искренность, — тихо проговорила она. После долгого молчания она добавила: — Об этом разговоре будем знать только мы с вами. Я не пророню ни слова. Особенно при Дэ-гэ-эре.
Юань Шаожэнь вымученно улыбнулся:
— Я доверяю вашему благородству, и-найнай.
В этот момент, сложив ладошки лодочкой, подбежал Дэ-гэ-эр. Сияя от радости, он воскликнул:
— Де, смотри, я только что поймал бабочку!
С этими словами он осторожно раскрыл пухлые ручонки, показывая добычу Юань Шаожэню. Тот погладил сына по голове.
Дэ-гэ-эр в восторге подскочил к Сянлань и протянул руки к ней, но вдруг удивлённо спросил:
— Тётя Лань, почему ты плачешь?
Сянлань смахнула слезу уголком платка и улыбнулась:
— Вовсе я не плачу, просто песок в глаза попал.
Не успела она договорить, как раздался голос:
— Вот как? Ну-ка, дай я посмотрю.
К ним подошёл Линь Цзиньлоу. Его могучая высокая фигура заслонила Сянлань от Юань Шаожэня.
- ничтожное умение (雕虫小技, diāochóng xiǎojì) — букв. «мастерство резьбы по насекомым», идиома, означающая незначительный навык или скромные таланты. ↩︎
- аромат рассеялся, нефрит погиб (香消玉殒, xiāng xiāo yù yǔn) — образное выражение, описывающее безвременную кончину молодой и прекрасной женщины. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
