Хуашань, Сяо Цзюань, Лин Цин и Сюэнин подошли прислуживать: кто воду лил, кто пот вытирал, кто веером обмахивал. Когда волосы Сянлань распустили, а Хуашань развязала её юбку, та невольно охнула — на штанах виднелись алые пятна, всё было в крови.
Цинь-ши тяжело вздохнула:
— Грех-то какой!
Линь Цзиньлоу разразился ругательствами и, выйдя наружу, прикрикнул:
— Где все? Куда вы, черти, подевались? Почему до сих пор не позвали лекаря Чжана?
Пока он ругался, показался Цзисян, поспешно ведущий Чжан Шию. Оба бежали, задыхаясь и обливаясь потом, а следом Гуй Юань несла аптекарский сундучок. Лекарь проверил пульс Сянлань и сказал, что это от чрезмерного переутомления, и теперь ей необходим лишь полный покой, чтобы восполнить силы и кровь, укрепить основу и взрастить первоначальную ци1. Он выписал новый рецепт, велел купить трав и сварить отвар, а также достал пластырь, наказав приклеить его на низ живота. Когда лекарство было готово, Хуашань собственноручно поднесла чашу Сянлань, и спустя некоторое время кровотечение постепенно прекратилось.
Сознание Сянлань было затуманено, она пребывала в полузабытьи. Тело ныло, голова кружилась, в руках и ногах чувствовалась слабость; от малейшего движения она невольно стонала. В полудреме она слышала, как Цинь-ши вполголоса беседует с Линь Цзиньлоу. Голос Цинь-ши был едва различим, но слова Линь Цзиньлоу отчетливо долетали до её слуха:
— При смерти? Неужели семья Цзян думает, что с помощью «стратегии самоистязания»2 им удастся так просто замять это дело? Смехота! Они вообразили, что раз выбрали целью наложницу, а сами при этом являются родственниками хозяев и почтенными людьми, то всё это сойдет им с рук? Чёрта с два… Цзян Сиюнь желает просить прощения на коленях? Да пусть хоть сам её старик придет и встанет на колени — не поможет!
Сянлань очнулась от сна и, открыв глаза, увидела Линь Цзиньлоу, который с суровым видом сидел на краю кровати. Цинь-ши сидела рядом на расшитом табурете с выражением глубокой тревоги на лице.
Сянлань закашлялась и попыталась приподняться, но резкая боль в нижней части тела не дала ей этого сделать. Она со стоном повалилась обратно. Линь Цзиньлоу всё еще сердился и, сверкнув глазами, проворчал:
— Эй, ты зачем вскочила? Больно? Так тебе и надо! — затем он сбавил тон, хотя его лицо по-прежнему оставалось холодным, как застывший иней. — Где еще болит? Может, снова позвать лекаря?
Цинь-ши тоже подошла ближе, чтобы осмотреть её.
Сянлань ответила:
— Мне уже лучше, не стоит больше никого беспокоить. Только что я слышала обрывки вашего разговора с тайтай… — Она взглянула на Линь Цзиньлоу.
Линь Цзиньлоу холодно усмехнулся:
— Семья Цзян думает, что если Цзян Сиюнь немного постоит на коленях, дело будет улажено? Хорошо же они всё рассчитали. — С этими словами он взмахнул рукой, призывая служанок. Вошла Хуашань и подложила Сянлань под спину большую подушку цвета «аромата осени», а Шу Жань поднесла чашу с густым отваром из красных фиников и дала Сянлань сделать несколько глотков.
Цинь-ши вздохнула и, присев на край кровати, промолвила:
— Я-то считала пятую Цзян-гунян девушкой добродетельной, кто бы мог подумать… А ведь раньше все кругом хвалили её, говорили, что она редкостной души ребенок, добрый и милый, и надо же… — она говорила, качая головой. Ей не нравились эти уловки семьи Цзян, но в то же время она радовалась, что официальная сваха еще не была приглашена. Если бы в дело вмешался сам чжэньго-гун, от этого брака уже нельзя было бы отказаться, стиснув зубы. Тем более что император всё еще благоволил семье Цзян, и окончательно рвать отношения между двумя знатными родами Линь и Цзян было бы неблагоразумно. Сейчас ей нужно было сохранить лицо обеих сторон, избежать вражды и при этом не дать старшему сыну натворить бед. Она очень тревожилась, но, услышав в словах Сянлань намек на примирение, втайне испытала облегчение, и в её сердце пробудилось еще больше симпатии и жалости к девушке.
Сянлань тихо вздохнула; на душе у неё было одновременно и тяжело, и пусто. Цзян Сиюнь… она тоже была по-своему жалкой: такая красавица, такая умница, знатная гунян, и какой бы послушной она ни казалась, в глубине души таилась гордыня. Дело было не в том, что Цинь-ши ошиблась в человеке — в обычное время Цзян Сиюнь наверняка проявляла бы великодушие, просто обстоятельства загнали её в угол. Большинство людей выказывают высокие порывы лишь в благополучии; тех же, кто в пучине бедствий, в ущерб себе остается верен долгу и не меняет своего сердца, — единицы… И всё же эта особа поступила слишком жестоко, подло и без тени раскаяния, от чего в душе становилось холодно.
Сянлань покачала головой и отодвинула чашу с финиковым отваром. Она надеялась, что сможет воспользоваться случаем и уйти, но теперь эта надежда, похоже, снова рухнула. Раз всё обернулось так, оставалось лишь выжидать и строить планы на будущее. Цинь-ши уговорила её выпить еще пару глотков, и та через силу допила чашу до дна, после чего Линь Цзиньлоу велел принести еще одну.
Цинь-ши сидела на краю кровати и, сжимая руку Сянлань, сказала:
— В этот раз тебе пришлось несладко, теперь поправляйся. — Затем она обратилась к Линь Цзиньлоу: — Сянлань нездоровится, так что уйми свой скверный нрав, не смей больше её обижать.
Линь Цзиньлоу вытянул лицо и лишь хмыкнул.
Цинь-ши снова спросила Сянлань:
— А ты что об этом думаешь?
— Спасибо тайтай за доброту и сочувствие, — ответила Сянлань. Помолчав, она добавила: — Пусть всё… так и останется.
Линь Цзиньлоу слегка приподнял бровь:
— Останется?
- Губэнь пэйюань (固本培元, gù běn péi yuán) — метод традиционной китайской медицины, направленный на укрепление базовых сил организма и восполнение жизненной энергии. ↩︎
- Кужоуцзи (苦肉计, kǔròu jì) — «Стратегия самоистязания», одна из классических «Тридцати шести стратагем», заключающаяся в причинении вреда самому себе, чтобы вызвать жалость противника. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
