Линь Цзиньлоу нахмурился. Су Мэйжу он, конечно, помнил: эта женщина была весьма недурна собой, ликом подобна полной луне, в делах любви искусна, наряжаться мастерица, да и в пении и игре на струнах — большая умелица. Прежде она была любимой наложницей одного торговца солью из Янчжоу, а когда муж помер, пришла искать у него прибежища. Линь Цзиньлоу какое-то время снимал для неё дом, но потом чувства остыли, а с приходом Сянлань в поместье он и вовсе оставил её. Выдал той женщине приличную сумму серебра, а за её лавкой в городе приглядывали его люди — он считал, что с его стороны человеколюбие и долг исполнены сполна1. И вот сегодня Линь Цзиньтин снова вытащил этот старый календарь2. Линь Цзиньлоу взглянул на него и спросил:
— Помню, и что с того?
Линь Цзиньтин вздохнул, поставил чашу с лекарством на лакированный столик и уныло проговорил:
— Эта баба — сущая беда. Уж не знаю как, но она сошлась с моим отцом. — Он исподлобья глянул на брата, но Линь Цзиньлоу сохранял спокойствие, поэтому Линь Цзиньтин продолжил: — Отцу словно призраки разум затуманили. Раз та женщина забеременела, он решил возвысить её до положения младшей жены. Боясь, что лао-тай-е не согласится, он взял её тайно. Но не прошло и нескольких дней, как пошли слухи: мол, в семье Линь люди хуже скотов, дядя и племянник делят одну самку… А теперь она уже тяжела… — Заметив выражение лица Линь Цзиньлоу, он заговорил тише.
Оказалось, в те дни, когда Линь Цзиньлоу был с Су Мэйжу, он как-то устроил пир в том загородном доме для сослуживцев. Его дядя, Линь Чанминь, который тоже служил в армии в чине цун-у-пинь, также был приглашён. В тот день Линь Чанминь пришёл очень рано. Линь Цзиньлоу ещё не было, и он увидел лишь Су Мэйжу. На голове её было серебряное украшение чжэньцзи, лоб украшала нефритовая муахуадянь, в ушах подрагивали яшмовые подвески длиной в цунь. На ней была рубаха из прозрачного газа цвета лотосовых нитей и белая юбка с вышивкой, из-под которой виднелись носки туфель с загнутыми носами, расшитые красной вишней. Сжимая в руках расшитый золотом платок, она стояла на возвышении у вторых ворот. Линь Чанминь и раньше слышал, что его старший племянник — человек ветреный и держит при себе красавицу, но, увидев её воочию, обомлел: ликом подобна яшме, талия гибкая, точно ива, вся она дышала очарованием. Кожа её была смугловатой, что лишь добавляло ей прелести, лицо — формы семечка подсолнечника, а брови — две тонкие дуги. Линь Чанминь при виде неё застыл в изумлении и отвесил глубокий поклон. Су Мэйжу, не в пример обычным женщинам, не смутилась, а лишь окинула Линь Чанминя взглядом с головы до ног, совершила полагающееся приветствие, прикрыла рот ладонью, хихикнула и, взмахнув платком, ушла во внутренние покои.
Линь Чанминь приметил её с первого взгляда. Позже, во время застолья, Линь Цзиньлоу велел Су Мэйжу выйти с пипой, и она исполнила «Тридцать напевов» — тягуче, нежно, с бесконечным изяществом. Линь Чанминь стал думать о ней всё чаще, но мешало то, что она была наложницей Линь Цзиньлоу, и он не мог подступиться. С тех пор он стал посылать людей под предлогом присмотра за ней по просьбе Линь Цзиньлоу, передавая то лакомства, то ароматную пудру, то масло для волос. Су Мэйжу была женщиной сметливой, всё сразу поняла, но вещи принимала, щедро одаривала слуг, приносивших дары, а в ответ ничего не посылала и Линь Цзиньлоу ни словом не обмолвилась. Линь Чанминь присылал подношения четыре-пять раз, и, не видя отклика, в конце концов отступился.
Так продолжалось до тех пор, пока Линь Цзиньлоу не перестал наведываться к Су Мэйжу и не прислал Цзисяна с тремя тысячами лянов серебра и шкатулкой с украшениями, чтобы окончательно расстаться. Су Мэйжу несколько дней проплакала, убиваясь от горя, но, осушив слёзы, поняла, что жизнь продолжается. Лишь в сердце её крепла решимость: «Если женщина хочет жить хорошо, она должна полагаться только на себя. Ни на одного мужчину нельзя положиться. Уж лучше верить серебру, чем мужикам! Когда в следующий раз пойду замуж, непременно выберу знатный и богатый дом, иначе как окупить все те страдания, что я перенесла!» Поскольку она была хороша собой и имела немалые средства, многие желали взять её в дом — кто второй женой, кто наложницей. Сваты так и сновали в дверях, но по знатности все они и близко не стояли с семьёй Линь. А если семья и была достойной, то жених оказывался стар и уродлив — куда им было до Линь Цзиньлоу. Однажды в ворота постучали. На пороге стоял слуга, назвавшийся посланником от Линь-эр-лао-е, который прислал ароматной росы. Прислужница принесла два флакона Су Мэйжу, и на сей раз та повела себя иначе: велела позвать слугу, расспросила его обо всём, а напоследок завернула в свой любимый платок ещё горячие пирожки с финиковой пастой, сказав, что приготовила их сама и просит передать Линь-эр-лао-е на пробу.
Через несколько дней Линь Чанминь явился лично. Су Мэйжу принарядилась, вдела в уши подвески с бирюзой, надела рубаху цвета бледного лотоса, алый жилет бицзя и расшитую золотом юбку, и пригласила Линь Чанминя выпить вина. Она радушно потчевала его, ведя ласковые беседы. Линь Чанминь невольно почувствовал, как сердце его затрепетало. Вспомнив, что Су Мэйжу — вдова при деньгах, он рассыпался в любезностях, просил её спеть и уже готов был дать волю рукам. Су Мэйжу вела себя приветливо и смеялась, но вольностей не позволяла, сказав лишь:
— Хотя ну и невысокого происхождения, но с малых лет торговка людьми растила меня как нежный цветок на ладонях, и я не стану петь кому попало.
Линь Чанминь рассмеялся:
— Что же так? Раньше, когда мой племянник просил тебя петь, и ты пела, неужели моё влияние не так велико, как его?
Су Мэйжу принялась крутить в пальцах завязки на юбке и ответила:
— Тогда я была при нём, он был моим мужчиной. А кто ну Линь-эр-лао-е?
Глаза её увлажнились и заблестели. Линь Чанминь, хоть и повидал немало красавиц, не устоял перед таким искушением. Он не успел и слова вымолвить, как Су Мэйжу поднялась и сказала:
— Сегодня уже слишком поздно, Линь-эр-лао-е пора возвращаться. Приходите в другой день.
Сказав это, она ушла к себе.
- человеколюбие и долг исполнены сполна (仁至义尽, rén zhì yì jìn) — китайская идиома, означающая, что человек сделал всё возможное из соображений доброты и справедливости. ↩︎
- старый календарь (老黄历, lǎo huáng lì) — китайская идиома, обозначающая дела минувших дней или нечто устаревшее. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
