Незаметно подошел канун Нового года. В доме Линь всё было готово: сменили изображения божеств-хранителей дверей, обновили парные надписи и таофу1, развесили ярко-красные фонари — повсюду воцарилась праздничная атмосфера. Тень смуты в императорской семье ещё не рассеялась, и император, желая поскорее успокоить народ, устроил празднование даже более пышное, чем в прошлые годы. Гражданские и военные чины тоже всячески подчеркивали благоденствие страны: повсюду развешивали фонари и ленты, и на какое-то время всё вокруг наполнилось шумом и радостью. Линь Чжаосян отправился во дворец на Банкет сотни старцев, а по возвращении прибыл евнух с указом: за заслуги Линь Цзиньлоу ему было пожаловано звание дуду. Поток желающих поздравить его не иссякал. Семья Линь лишь благодарила за великую императорскую милость и совершила жертвоприношение в храме предков, не устраивая пышных празднеств, но лица домочадцев невольно сияли от радости, и даже слуги держались с бòльшим достоинством, чем обычно. Линь Цзиньлоу к этому времени уже мог вставать с постели. Хотя рана от стрелы была глубокой, благодаря молодости, крепкому здоровью и тщательному уходу, а также использованию самых дорогих лекарств без оглядки на их стоимость, он поправлялся быстрее обычного.
После праздника Юаньсяо Линь Цзиньлоу стал выглядеть намного лучше: щеки постепенно округлились, он мог сам садиться и понемногу ходить. Сянлань заботливо ухаживала за ним, ежедневно просила поваров готовить разные блюда и супы, а иногда и сама отправлялась на кухню, чтобы приготовить что-нибудь вкусное. Каждую полночь она вставала дважды, чтобы сменить ему повязки, и записывала под его диктовку дела по службе. Когда человек долго болеет, он легко становится раздражительным, тем более такой вспыльчивый, как Линь Цзиньлоу. Служанки, завидев его мрачное лицо, старались обходить его стороной, и тогда Сянлань приносила буддийские сутры и читала их ему. Поначалу Линь Цзиньлоу это казалось в новинку, и он слушал, но Сянлань продолжала читать постоянно, и в конце концов он не выдержал:
— От этого чтения меня только в сон клонит. Уж лучше бы позвала сказителя.
Сянлань вздохнула, подумав про себя, что всё это время она лишь играла на цине перед коровой2. Линь Цзиньлоу был полон жадности, гнева, неведения, гордыни и сомнений — ему как раз стоило бы послушать, чтобы избыть одолевавшую его свирепость.
Увидев, что расстроенная Сянлань свитком сутры в руках собралась уходить, Линь Цзиньлоу поспешно схватил её за запястье:
— Ладно, ладно, читай. Читай, это полезно.
Сянлань с сомнением спросила:
— Тебе нравится слушать?
— …Ну, сойдет…
Линь Цзиньлоу впился взглядом в нежный профиль Сянлань. На самом деле ему было скучно слушать, но когда Сянлань сидела рядом и с кротким усердием, слово за словом, читала для него, моля Бодхисаттву о его здравии, он чувствовал, как его сердце наполняется теплом, и уголки его губ невольно ползли вверх.
В это время служанка доложила о приходе Линь Цзиньтина. Линь Цзиньлоу пригласил его войти и узнал, что тот пришел посоветоваться по поводу подношений и визитов. В последнее время все домашние хлопоты семьи Линь легли на плечи Линь Цзиньтина, он заметно похудел, но выглядел бодрым и стал степеннее, чем раньше. Линь Цзиньлоу поговорил с ним о переменах среди столичных чиновников. Линь Цзиньтин сказал:
— Эта братская вражда в итоге принесла кому радость, а кому и горе. В столице одни семьи получили повышение, а другие разорились. Знаешь, сянь-гогун покончил с собой в тюрьме.
Сянлань, писавшая в соседней нише за ширмой письмо домой, услышав это, замерла.
— Я знаю об этом, — Линь Цзиньлоу поставил чашку на столик у кровати. — Он был пешкой второго принца, и император решил расправиться с ним первым. Его бросили в темницу и конфисковали всё имущество. В наши дни человеческие отношения тонки словно газ — мало кто готов протянуть руку помощи. Услышав, что государь приговорил его к казни через обезглавливание с отсрочкой, сянь-гогун в ту же ночь повесился на собственном поясе, зато сохранил тело целым.
— Эх, хорошо, что И Фэй умен — он заранее подал прошение о переводе на службу в провинцию. Некоторое время Министерство чинов задерживало его, но теперь, наконец, пришел ответ. Говорят, завтра он отправляется в путь.
Линь Цзиньлоу искоса глянул за ширму. Сквозь резные узоры деревянных панелей он увидел, как Сянлань застыла с кистью в руке. Он нахмурился и с мрачным лицом бросил Линь Цзиньтину:
— Есть еще что-нибудь? Если нет, проваливай скорее. Я устал и хочу отдохнуть.
— Ой-ой-ой, только вчера я говорил тете, что твой характер стал лучше, а ты в одно мгновение снова переменился… Ладно, ладно, не буду больше ничего говорить, ухожу, не стану беспокоить твою важную персону.
Линь Цзиньтин ушел, и в комнате воцарилась тишина. Сянлань вышла из-за ширмы и увидела, что Линь Цзиньлоу, откинувшись на изголовье кровати, отрешенно смотрит вперед. Он медленно наматывал на руку кисточку, свисавшую с полога, оборот за оборотом, пока рука не побелела, а пальцы не налились красным, начав синеть.
Сянлань подошла ближе и тихо сказала:
— Не надо так затягивать, это вредно для кровообращения.
Линь Цзиньлоу опустил голову и промолчал.
Сянлань взяла его руку и виток за витком распутала тесьму кисточки. Линь Цзиньлоу поднял глаза на нее и медленно сжал её ладонь. Только он собрался что-то сказать, как вошла Сяо Цзюань:
— Линь-да-е, несколько племянников из рода ждут, чтобы навестить вас. Не знаю, примет Линь-да-е их или нет?
Линь Цзиньлоу нахмурился:
— Только я собрался побыть в покое, едва проводил одного, как явились другие.
Сянлань подала знак Сяо Цзюань и сказала:
— Попроси Шу Жань и Сюй Фу отправить их прочь. — Сяо Цзюань удалилась. В это время Лин Су и остальные вошли с тазами для умывания. Сянлань помогла Линь Цзиньлоу переодеться, взяла заморское полотенце, чтобы обтереть его, приговаривая: — Наступил Новый год, и то, что они пришли навестить тебя, в порядке вещей. Если не хочешь их видеть, пусть третий господин выйдет к ним. Племянники — это еще ладно, но ведь придут и старшие.
Линь Цзиньлоу сидел на кровати и вдруг, схватив Сянлань за руку, спросил:
— Пришел Новый год, скучаешь по отцу с матерью?
- таофу (桃符, táofú) — дощечки из персикового дерева с именами богов-хранителей, вешавшиеся по обеим сторонам двери для отпугивания злых духов. ↩︎
- играть на цине перед коровой (对牛弹琴, duì niú tán qín) — образное выражение, означающее попытку донести глубокие истины до того, кто не способен их оценить. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
