Линь Цзиньлоу замолчал, произнеся эти слова. В комнате воцарилась тишина. Неизвестно, сколько прошло времени, прежде чем снаружи донесся звук колотушки, возвещающий о наступлении третьей стражи. Сянлань знала, что Линь Цзиньлоу всё еще не спит. Она тоже тихо лежала, и в ее голове всё крутился вопрос, который он задал: «Сянлань, ты всё еще меня ненавидишь?». В носу внезапно защипало, а на сердце стало так горько и тяжело, словно она преодолела тысячи гор и рек или многократно тонула в туманном море людских судеб.
На следующий день ровно в час мао1 Линь Цзиньлоу уже поднялся и велел слугам подать воду для умывания. Сянлань тоже молча встала вслед за ним. Когда с утренним туалетом было покончено, Линь Цзиньлоу внезапно распорядился готовить повозку и принести его тяжелый плащ из обожженной шерсти. Сянлань в нерешительности спросила:
— Да-е, вы собираетесь уехать?
Линь Цзиньлоу коротко отозвался и добавил, глядя на Сянлань:
— Ты тоже переоденься и поезжай со мной.
— Но у да-е раны на теле…
— Не беда.
— Но…
— Сказал же, не беда, — Линь Цзиньлоу повернул голову и, заметив, что Сянлань хмурит брови, смягчил голос: — Я думал об этом всю ночь, эта поездка необходима. Ни о чем не спрашивай, просто собирайся. Мы вернемся максимум через полчаса.
Сянлань хотела было еще что-то спросить, но, увидев суровое лицо Линь Цзиньлоу и его нахмуренный лоб, промолчала. Он велел Лин Цин и Лин Су подать письменные принадлежности и торопливо отправил её переодеваться. Линь Цзиньлоу всегда настаивал на своем, поэтому Сянлань ничего не оставалось, как сменить одежду. Перед самым отъездом они съели по чашке горячей лапши и отправились в путь.
В это время еще было темно, в ночном небе косо висела полная луна. Восемь сяосы с фонарями в руках следовали за ними, а еще десяток вооруженных охранников ехали верхом по обе стороны. Внутри повозки лежали толстые тюфяки из беличьего меха и стояла большая медная грелка для ног, пахло сосной, кипарисом и лилиями. Линь Цзиньлоу сидел, полуоблокотившись на большую расшитую подушку, а Сянлань устроилась в другом углу, подогнув колени. Она украдкой поглядывала на него, но в полумраке повозки лица было не разглядеть, лишь смутно виделось, что он погружен в свои мысли.
Прошло примерно столько времени, сколько требуется для сгорания одной палочки благовоний2, и повозка остановилась. Цзисян подошел к окну, выдохнул два облачка пара, потер руки и почтительно склонился:
— Да-е, приехали.
Линь Цзиньлоу отозвался. Шуанси тут же шагнул вперед и откинул занавес. Слуги осторожно вывели Линь Цзиньлоу под руки, а другой сяосы заранее принес кресло, застелил его толстой волчьей шкурой и помог ему сесть. Сянлань огляделась и поняла, что они выехали за город. Перед ними была почтовая станция, а в длинной беседке стояли двое мужчин с чарками в руках, будто прощаясь. Присмотревшись, она увидела, что человек, стоящий к ней лицом, одет в неновый темно-синий суконный плащ и шапку из меха белой лисицы. На фоне вечнозеленых кипарисов и сосен он казался еще более стройным и благородным. Это был не кто иной, как Сун Кэ.
Их взгляды нечаянно встретились, и Сун Кэ тут же застыл, на его лице отразилось полное недоверие. Сянлань тоже вздрогнула, прикрыла рот рукой и невольно отступила на полшага, а затем опустила голову, глядя на Линь Цзиньлоу.
Линь Цзиньлоу сидел в кресле, поджав губы и держа в руках грелку с чеканкой в виде сливы, орхидеи и хризантемы. Резкий холодный ветер развевал черный мех лисицы на его шапке, отчего лицо казалось еще бледнее, а вид — болезненным. Заметив взгляд Сянлань, он усмехнулся:
— Повидайся с ним. В последний раз. Не будет вреда, если я побуду добрым человеком. В будущем, когда вас разделят горы и реки, даже если приставишь крылья — не встретитесь.
Сянлань захлопала ресницами, ошеломленно глядя на Линь Цзиньлоу, и подумала, что ей послышалось.
Тем временем Шуанси, приподняв полы одеяния, бегом направился к беседке, чтобы пригласить Сун Кэ. Человеком, прощавшимся с Сун Кэ, оказался Линь Цзиньтин. Он в изумлении разинул рот, переводя взгляд с Сун Кэ на Линь Цзиньлоу, потер руки и уже хотел подойти, но Линь Цзиньлоу так сверкнул на него глазами, что тот замер на месте как вкопанный.
Цзисян передал в руки Сянлань сверток из синего атласа и тихо проговорил:
— Да-е знает, что найнай человек честный и искренний, и всегда платит добром за добро. Это да-е приготовил от вашего имени.
Сянлань развернула сверток и увидела внутри плотную пачку банковских билетов и два золотых слитка. Снова пораженная, она обернулась: Линь Цзиньлоу всё так же держал грелку, лицо его не выражало никаких эмоций, он сидел неподвижно, словно восковая фигура. Сянлань отвернулась, чувствуя, как глаза наполняются влагой. Когда она вновь подняла голову, Сун Кэ уже подошел и остановился в шаге от нее, почтительно сложив руки:
— Благодарю генерала Линя за то, что пришел проводить.
Линь Цзиньлоу дважды кашлянул и с улыбкой произнес:
— Брат И Фэй слишком вежлив. Я ранен, посему мне неудобно вставать, прошу простить. Моя домочадец не раз пользовалась великой милостью брата И Фэя, а её благодетель — мой благодетель. Я просто обязан был прийти и выразить почтение.
Не успел он договорить, как из трех повозок, стоявших за беседкой, вышла высокая женщина в серебристо-белом плаще. Прижимая к груди маленького ребенка, она направилась прямо к ним.
Сянлань посмотрела на нее: это была Чжэн Цзинсянь. В её семье произошли великие потрясения: отец покончил с собой в темнице, мать скончалась два дня назад, имущество было конфисковано, а судьба братьев и сестер оставалась неизвестной. Чжэн Цзинсянь выглядела крайне изможденной и исхудавшей, но спину она держала прямо, и в её лице всё еще читались былая гордость и достоинство.
Линь Цзиньлоу слегка кивнул и первым произнес с улыбкой:
— Бяомэй пришла.
Сянлань также присела в глубоком поклоне.
- Час мао (卯时, mǎoshí) — традиционная китайская единица времени, период с пяти до семи часов утра. ↩︎
- Время горения палочки благовоний (一炷香, yī zhù xiāng) — китайская идиома, означающая промежуток времени около тридцати минут. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
