Тем временем близился полдень. В большом парадном зале уже расставили всевозможные изысканные яства, фрукты и сладости. Всюду пестрели цветы, а во дворе возвели театральные подмостки, откуда не смолкали напевные звуки флейт и звонкие голоса юных актеров из труппы Цинъюнь.
Линь-лаотайтай восседала на большой кровати лохань, выбирая любимые закуски: тонко нарезанные овощи «серебряные нити» и изящные пирожные. Их подавали на маленьких бело-розовых блюдцах с позолотой, расставленных на кан-столике. Линь-лаотайтай неспешно ела и пила, полулежа на подушках и слушая оперу. Подле себя она удерживала лишь Цзян Сиюнь, заставив её сесть на табурет рядом, чтобы та прислуживала. Цзян Сиюнь, разумеется, всячески старалась угодить: то подкладывала пирожные, то подливала чай, то массировала ноги, хлопоча с величайшим усердием. Она и так была миловидна, а сегодня принарядилась с особым тщанием: на голове — гарнитур из чистого золота, украшенный перьями зимородка, на плечах — атласная кофта цвета бледной мальвы с вышитыми золотой нитью пионами, нарядная юбка. Слегка подкрашенная, она казалась еще нежнее, отчего выглядела необычайно кроткой и очаровательной. Умело льстя и умасливая словами, она заставляла Линь-лаотайтай довольно улыбаться — было видно, что той такая забота весьма по душе.
Цинь-ши и Ван-ши сидели за высокими столами внизу, а перед ними расположились три сестры: Линь Дунвань, Линь Дунци и Линь Дунсю. Бао-инян, наложница Линь Чанчжэна, ела и пила, устроившись на галерее. Ли Мяочжи стояла подле Ван-ши, исполняя обязанности служанки, а Сянлань стояла позади Цинь-ши. Су Мэйжу нигде не было видно; Линь-лаотайтай о ней не спрашивала, а Ван-ши была только рада, что та не мозолит глаза.
Сянлань невольно поглядывала на Цзян Сиюнь, чувствуя, будто в сердце застряла заноза, не дающая ей покоя. По вине этой с виду хрупкой и сладостной девушки она, быть может, никогда не сможет стать матерью! Та, что некогда позорно бежала, теперь с таким спокойствием входила в дом, будто всё прошлое было лишь сном. В её облике не было ни капли раскаяния — лишь сплошное кокетство, притворная покорность и непрестанные улыбки. Сянлань думала, что уже всё забыла и отпустила, но теперь, при каждом взгляде на Цзян Сиюнь, видя её заискивание, цветущую улыбку и чрезмерное усердие, она чувствовала, как в душе волна за волной поднимается ярость. Гнев и ненависть разрастались, едва сдерживаемые, готовые увлечь её в бездну.
Цзян Сиюнь чувствовала на себе чей-то взгляд. Она знала, что это Сянлань, но не хотела и не смела смотреть в ответ, лишь мельком скользнула взором и тут же отвела его, а сердце её затрепетало. Было бы ложью сказать, что она не чувствовала вины, но следом приходила мысль: если бы не то происшествие, она бы уже вышла замуж в семью Линь, и Сянлань стала бы тигром, спящим у её ложа. Тогда ей пришлось бы день и ночь томиться в борьбе с Чэнь Сянлань, отравляя себе всю жизнь. Её бабушка говаривала: «Многим ли удаётся прожить жизнь с чистыми руками?». Женщина должна быть жестокой к другим ради себя самой, ведь, как говорится, пусть погибнет собрат по вере, лишь бы выжил я сам1. У неё не было сил сочувствовать посторонним, да и в чём она виновата? Она ни за что не хотела приходить в дом Линь, но иного пути не было. Сейчас, из-за дела второго принца, положение семьи Цзян пошатнулось. Цзян Даньюнь вышла за мелкого землевладельца, лишь ради приличия. Для неё же, Цзян Сиюнь, всё стало ещё сложнее, и ей непременно нужно было завоевать расположение Линь-лаотайтай, вернуть себе лицо перед людьми, чтобы разрешить нынешние трудности.
Подумав об этом, Цзян Сиюнь выпрямила спину и больше не смотрела на Сянлань, сосредоточившись на том, чтобы очищать мясо для Линь-лаотайтай.
Сянлань отвернулась, мысленно повторив трижды: «Гнев — это ядовитое вино. Не копи злобу, умей прощать, ибо ненависть ранит лишь тебя». Она закрыла глаза и глубоко вздохнула. Открыв их, она увидела, как Цинь-ши оборачивается и манит её рукой. Подойдя ближе, она услышала тихий голос Цинь-ши:
— Когда закончится опера, начнутся сказы и всякие представления, боюсь, это затянется надолго. Не стой тут просто так, пойди внутрь, отдохни немного, съешь чего-нибудь.
Сянлань через силу улыбнулась:
— Ничего страшного, я еще постою.
Подняв голову, она заметила, как Линь Дунсю подает ей знак глазами. Извинившись, Сянлань вышла и вместе с Линь Дунсю направилась к галерее. Вокруг вились извилистые тропинки, виднелись изящные окна, скрытые расшитыми пологами, веял кроткий ветерок — повсюду царило весеннее тепло.
Линь Дунсю шла по крытому переходу, приговаривая:
— Прогуляемся снаружи, чтобы не видеть, как эта лисица нежничает, только сердце себе травить. Лаотайтай совсем из ума выжила, раз позвала эту Цзян к нам в дом.
Сянлань не ожидала от Линь Дунсю таких слов. С тех пор как она однажды спасла её в горном храме, та стала относиться к ней с некоторой искренностью. Позже их общение, хоть и не было слишком близким, оставалось гармоничным, и со временем в нём затеплились настоящие чувства. Однако Сянлань хорошо знала нрав каждого, соблюдала приличия и знала меру: даже при самом тесном сближении она никогда не позволяла себе лишнего. Теперь Линь Дунсю стала фужэнь в доме хоу, и за это короткое время она разительно переменилась. В её речах и манерах сквозила властность, она стала совсем не тем человеком, что прежде, и на простых людей смотрела свысока. Сянлань вспомнила прежнюю изнеженную четвертую Линь-гунян, которая хмурилась, прежде чем заговорить, и чьи едкие слова всегда отдавали болезненной слабостью. Глядя на нынешнюю величественную фужэнь дома хоу, в которой чувствовалась гордая решимость, она невольно вздохнула.
Линь Дунсю взяла Сянлань за руку, остановилась и, слегка нахмурившись, сказала:
— Ох, отчего руки такие холодные? И лицо совсем белое. Небось, эта Цзян тебя рассердила? Хорошо, что у тебя характер кроткий, как у человечка из глины2, а будь я на твоем месте, я бы, даже несмотря на уважение к лаотайтай, развернулась бы и высказала всё прямо в лицо!
- Пусть погибнет собрат по вере, лишь бы выжил я сам (死道友不死贫道, sǐ dàoyǒu bù sǐ píndào) — образное выражение крайней степени эгоизма, когда ради собственного спасения человек готов пожертвовать кем угодно. ↩︎
- Характер кроткий, как у человечка из глины (泥人儿一样的性子, nírénr yíyàng de xìngzi) — китайская идиома, описывающая чрезвычайно терпеливого, мягкого и безответного человека. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
