— Ой, почему опять посыпались золотые горошины? Неужели ты так растрогалась? — Линь Цзиньлоу с улыбкой обнял её.
Сянлань одной рукой вытирала слезы в уголках глаз, а другой отмахивалась:
— Вовсе нет!
Линь Цзиньлоу указал на свою щеку:
— И ты ещё говоришь «нет»? Ах ты, бессердечная душа! Посмотри, как я к тебе добр, ну-ка быстро поцелуй меня.
Сянлань вытерла глаза, взглянула на Линь Цзиньлоу, медленно протянула руки и обняла мужа за шею, после чего со сдержанным видом звонко чмокнула его.
Празднование Нового года закончилось, и суета постепенно улеглась. Линь Цзиньлоу собрал вещи, чтобы вернуться в Цзиньлин. Поскольку стояли трескучие морозы, Линь Чжаосян и Линь-лаофужэнь остались зимовать в столице. Линь Чанчжэн вошёл в Императорский совет, поэтому старшая ветвь семьи, разумеется, тоже осталась в столице. Из второй ветви Линь Цзиньтин должен был готовиться к экзаменам, и Линь Чжаосян лично за этим следил, так что он тоже никуда не поехал. Раз Линь Цзиньтин остался, то и Ван-ши не уехала.
Перед отъездом Сянлань специально навестила Дэ-гэ-эр. Увидев, что он подрос и всё такой же крепкий, с тигриной головой и тигриным лбом1, она почувствовала облегчение. В разговоре с Линь Дунсю она всячески хвалила Дэ-гэ-эр, надеясь, что мачеха будет больше его любить и станет к нему добрее в будущем.
Линь Дунсю была уже на сносях и целыми днями лежала в постели, оберегая плод. Лицо её было желтоватым, но духом она была бодра.
— Он же зеница ока хоу-е, — с кислым видом проговорила она. — Тот лично учит его грамоте, кто же посмеет обходиться с ним плохо? — С этими словами она коснулась своего живота. — Не знаю, кто родится, мальчик или девочка. Если хоу-е будет относиться к моему ребёнку хотя бы вполовину так же, как к Дэ-гэ-эр, это уже будет большой удачей.
Сянлань промолчала. Юань Шаожэнь не питал к Линь Дунсю особой симпатии; супруги относились друг к другу лишь с должным почтением, без душевной теплоты. Теперь, когда у Линь Дунсю должен был появиться свой ребёнок, если Юань Шаожэнь в будущем станет любить Дэ-гэ-эр больше, она неизбежно затаит обиду. Тогда положение мальчика станет трудным. Сянлань взяла себя в руки и принялась помогать Линь Дунсю выбирать ткани для детской одежды.
— Эх, ещё не родился, а я уже извожусь, — вздохнула Линь Дунсю. — Хочется всё приготовить заранее, есть, пить и носить — всё хочется обеспечить в один день, и чтобы всё было только самое лучшее.
Эти слова заставили Сянлань внезапно прозреть. «И вправду, — подумала она, — родители и старшие всегда надеются, что дети будут меньше трудиться и страдать, что их ждёт блестящее будущее, а жизнь пройдёт в покое и довольстве. Но каждый сам проходит свой путь. В жизни неизбежно встретятся и добрые, и злые предначертания, не обойтись и без невзгод. Тревоги окружающих ничем не помогут. Нужно лишь научить его быть достойным человеком, а у детей и внуков будет своё собственное счастье2, в конечном итоге у каждого своя судьба». От этой мысли на душе у неё стало светлее. Она потихоньку позвала Дэ-гэ-эр, подарила ему много вещей и ещё раз наказала:
— Слушайся отца, будь со всеми великодушен, не мелочись, умей отпускать обиды — тогда и жизнь твоя будет гладкой.
Дэ-гэ-эр ухватил Сянлань за руку своей пухлой ладошкой и прошептал:
— Я знаю. Всё, что вы мне говорили, я крепко помню.
Видя, каким рассудительным он стал, Сянлань почувствовала колючую горечь вперемешку с радостью.
— Если тебе будет чего-то не хватать, а сказать домашним постесняешься, просто напиши мне письмо. Если захочется выговориться кому-то — тоже пиши.
Она погладила его по голове, прижала к себе и, взяв его личико в ладони, нежно поцеловала в пухлую щёку.
После возвращения в Цзиньлин Линь Цзиньлоу был занят так, что ног под собой не чуял. Он провёл в столице больше года, и официальные дела в Цзиньлине накопились целыми горами. Сянлань, напротив, была свободнее. В доме стало меньше людей, а значит, и дрязг поубавилось. Она ежедневно и методично приводила в порядок дела внутренних покоев. Раньше она прожила в доме Линь около трёх лет и даже помогала управлять поместьем, поэтому думала, что всё ей привычно. Но спустя всего несколько дней она поняла: быть служанкой или «почти хозяйкой» — совсем не то же самое, что быть чжэнфан-найнай. Слуги и челядь и раньше были почтительны с ней из-за любви Линь Цзиньлоу, но теперь, когда она стала законной супругой, в их почтении прибавилось трепета. Те, кто намеренно обижал её, когда она была лишь служанкой и наложницей, теперь и вовсе дрожали от страха. Раньше, когда она отдавала распоряжения, некоторые влиятельные слуги лишь напускали на себя вежливость, теперь же они искренне лезли вон из кожи, рассыпаясь в любезностях и заискивающих улыбках. Глядя на них, Сянлань не могла не вздохнуть: былая злоба тех, кто презирал и топтал её, сменилась пылким подхалимством. В сердце должна быть чистота и равенство ко всем, но положение и власть диктуют свои различия. Такова уж человеческая натура.
С самого возвращения Линь Цзиньлоу целыми днями пропадал на улице. Возвращаясь домой, он даже не успевал переодеться — сразу падал на кровать, раскинув руки и ноги, и вел себя капризно, как ребёнок. Он требовал, чтобы Сянлань умывала его, снимала сапоги, переодевала, чистила каштаны и кормила прямо из рук. Он просил её читать ему письма и приглашения, писать за него ответы. Видя, что он весь в пыли и осунулся от усталости, Сянлань проявляла заботу, следила, чтобы ему было тепло, и даже нашла несколько рецептов укрепляющих блюд. Однако она ни за что бы не призналась, что ей его жалко. Стоит дать этому наглецу палец — он всю руку откусит, а когда возгордится, его желаниям и вовсе не будет конца.
- с тигриной головой и тигриным лбом ([虎头虎脑], [hǔ tóu hǔ nǎo]) — идиома, описывающая здорового, крепкого и милого ребёнка. ↩︎
- у детей и внуков будет своё собственное счастье ([儿孙自有儿孙福], [ér sūn zì yǒu ér sūn fú]) — китайская поговорка, означающая, что старшим не стоит чрезмерно беспокоиться о будущем потомков, так как у каждого своя судьба. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
