В тот вечер в час Хай он впал в беспамятство. Дыхание стало неровным: на три выдоха приходился лишь один вдох, выходило воздуха много, а входило — мало. Временами он пытался приподнять руки, словно хотел что-то оттолкнуть или от чего-то освободиться. В миг смерти из уголка его глаза выкатилась слеза. Цзу Е знал, что у того не осталось наследников, а для человека умирать бездетным — горше всего. Чжан Даньчэн всю жизнь хотел ребёнка: в молодости, когда он был в расцвете сил, он был слишком занят мошенничеством, а когда позже захотел детей, ему отрезали яички, лишив его мужского достоинства вместе с самой возможностью иметь потомство. Перед самой кончиной наступило предсмертное прояснение: он крепко сжал руку Цзу Е и с трудом выдавил два слова. Голос его был слаб, но Цзу Е расслышал отчётливо: «Возмездие».
Чжан Даньчэн ушёл, и Цзу Е «взошёл на престол». За пять лет он овладел всеми умениями, которыми должен обладать настоящий а-бао. Кроме того, он обладал качествами, которых не было у обычных а-бао: выдающимся умом, необычайной отвагой и, прежде всего, глубоко укоренившейся добротой, что сделало его непревзойдённым великим наставником как внешне, так и внутренне.
После смерти Чжан Даньчэна Чжоу Чжэньлун тоже решил отойти от мирских дел. Он следовал за Чжан Даньчэном более тридцати лет, прошёл с ним огонь и воду, и теперь чувствовал, что ему тоже пора уходить. Чжоу Чжэньлун попросил у Цзу Е разрешения покинуть танкоу. Цзу Е спросил, куда он собирается, вовсе не желая его удерживать, а лишь опасаясь, что в старости о нём некому будет позаботиться. Тот ответил, что уже всё продумал и позже сообщит Цзу Е о своём пристанище. Цзу Е больше не расспрашивал. Перед отъездом он приготовил для него много золота и серебра, но Чжоу Чжэньлун не взял их. Он лишь попросил Цзу Е раздать всё его имущество окрестной бедноте. И вот так, в одиночестве, он отправился в путь.
Ту Имин не ушёл, он всегда считал танкоу своим домом. Своё искусство «летящих гвоздей» он уже давно передал Цзу Е, и теперь на досуге пил с ним чай. Иногда они состязались в метании дротиков, и Цзу Е всегда поддавался ему, чтобы старик был доволен.
Возглавив танкоу, Цзу Е провёл большую перестановку в делах. Он упразднил иерархическую систему, существовавшую сотни лет, и ввёл новые правила поощрений и наказаний. Поскольку Цзу Е принёс в Цзянсянпай новый дух, а его манера поведения и отношение к людям напоминали основателей братства Хунмэнь, некоторые из младших братьев предложили называть нового главу «Цзу Е», чтобы звучало почтительно и в то же время по-родственному. Так и появилось это имя. В то же время от Ван Яцяо пришли вести: тот военный правитель, что когда-то приказал вырезать всю семью Цзу Е, погиб в междоусобной стычке. Говорили, что в него попало семь пуль: одна в голову и шесть в грудь.
В конце того года Цзу Е вместе с несколькими младшими братьями вернулся в родные края. Расспросив людей, он узнал, что после ухода тех убийц именно односельчане помогли похоронить тела его близких. Сосед проводил Цзу Е к тому месту: вся семья была погребена в одной большой яме. За могилой долгие годы никто не ухаживал, и она густо заросла полынью. Цзу Е рухнул на колени и, обратив лицо к небу, залился слезами.
После поминального обряда односельчане приглашали Цзу Е к себе на праздничный ужин в канун Нового года, но он отказался. Дав соседям денег, он вернулся в свой старый дом, где младшие братья днём уже вымели пыль, и в комнатах стало гораздо чище.
Сидя в пустом доме, Цзу Е предавался воспоминаниям, и перед его внутренним взором теснились голоса и лица родных. Стояла холодная и тихая праздничная ночь, издалека доносились взрывы хлопушек — в каждой семье царило веселье, люди провожали старое и встречали новое. Цзу Е вышел из дома и, стоя посреди двора, устремил взор в небесную высь. Расцветавшие у края неба фейерверки лишь сильнее подчёркивали его одиночество, и он погрузился в бесконечную меланхолию.
Унижение в чайной
Цзу Е провёл всю ночь, рассказывая мне о своём прошлом, и когда он закончил, небо уже начало светлеть.
Я никогда не слышал столь потрясающей истории. Я не знал, что сказать, и не понимал, почему он доверил мне всё это. Я сидел как истукан, а чай в моей чашке давно остыл.
— Ша Лян, — сказал Цзу Е, — теперь ты понимаешь, почему я говорил, что поначалу был не лучше тебя? Я был всего лишь нищим попрошайкой, а теперь стал Е. Ты, как-никак, служишь в трактире. Скажи, разве ты тоже не мог бы стать Е?
Я не знал, что ответить, и думал про себя: «Разве кто-то может сравниться с Вы? У меня руки дрожат, когда я курицу режу, а Вы двух человек убили и глазом не моргнули, у меня на такое ни смелости, ни духа не хватит».
Видя моё молчание, Цзу Е продолжил:
— Ша Лян, не хочешь ли пойти за мной?
Сердце моё ёкнуло. Неужели он позвал меня сегодня, чтобы я вступил в их шайку? Стал мошенником? Я покрылся испариной: хоть я и беден, но с самого детства не умел и боялся творить дела, противные совести. Я робко пробормотал:
— Е, у вашего покорного слуги нет ни таких умений, ни такой смелости. Мне бы только кусок хлеба иметь, куда уж мне до Вы…
— Ха-ха-ха-ха! — не успел я договорить, как Цзу Е рассмеялся, и от этого смеха у меня мурашки побежали по коже.
Цзу Е сказал:
— И ты хочешь всю жизнь провести вот так? Всю жизнь быть на побегушках в трактире? Неужели не хочешь заработать денег и найти жену? Из трёх проявлений сыновней непочтительности отсутствие потомков — самый тяжкий грех.
Эти слова Цзу Е задели меня за живое. Какой взрослый мужчина не помышляет о любви? Каждый день передо мной мелькало множество нарядных мужчин и гунян, а мне оставалось только подглядывать из-за двери. Иногда, когда приходили красивые гунян, я, наливая им чай, не мог удержаться и бросал взгляд на тугие пуговицы на их груди, а потом притворялся, будто ничего не произошло, и поспешно уходил. По ночам я тоже мечтал о том, что когда-нибудь у меня будет свадебная ночь и я продолжу свой род, но, вспоминая, что я нищий, лишь чесал в затылке, ковырял в носу и, укрывшись с головой, засыпал.
Цзу Е вдруг спросил:
— Ша Лян, от чего умерла твоя мать?
Я ответил:
— От чахотки.
Цзу Е спросил:
— Вы показывали её лекарю?
При упоминании об этом у меня защемило сердце:
— Поначалу лечили несколько дней, но потом деньги кончились, а занять было негде. Лекарь дал несколько порций снадобий, они быстро закончились, и пришлось просто терпеть. Потом она стала харкать кровью, а потом…
Цзу Е спросил:
— Как её похоронили после смерти?
Я почувствовал, что Цзу Е наступил на мою самую больную мозоль — это была обида, которую я пронёс через всю жизнь. Когда моя старая нян умерла, денег на гроб не было, поэтому её просто завернули в циновку, положили в сундук для одежды, и деревенские мужики помогли вынести её и закопать. Всю жизнь она страдала, и под конец у неё не было даже погребального одеяния и приличного гроба. Каждый раз, вспоминая об этом, я невольно плакал.
Увидев, что я плачу, Цзу Е протянул мне платок и сказал:
— Если хочешь и дальше жить такой жизнью — возвращайся в чайную. А если хочешь пойти со мной — приходи.
Выйдя из усадьбы Цзу Е, я бегом пустился обратно в чайную. Слова Цзу Е всё время звучали у меня в ушах, и я не знал, какой выбор сделать. Я не понимал, почему Цзу Е выбрал именно меня: я не отличаюсь умом, да и лицом на свинью похож, а уж храбрости во мне не больше, чем в мыши. Я совершенно не подходил для того, чтобы стать а-бао.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
