Чжао Лаосань хотел громко рассмеяться, но его смех больше походил на плач. Хотя его рот был широко растянут, брови оставались плотно сдвинутыми. Цзин Тяньмин мягким голосом спросил:
— Чжао Лаосань, очень больно?
Этот Чжао Лаосань вовсе не был каким-то храбрецом с железным духом, и сейчас, когда его живот был распорот, а внутренности вываливались наружу, он пребывал в мучительной боли. Услышав этот исполненный заботы и сострадания вопрос Цзин Тяньмина, он больше не смог сдерживаться и тут же горько зарыдал:
— Цзин… Цзин-дагэ, мы, эти вшивые попрошайки, привыкли кормиться, глядя на чужие лица, нас всегда презирали… А теперь… теперь всё так торжественно… хе-хе… хе-хе… Чоуцзай, верно, и во сне не видел, что сможет… сможет умереть как великий герой, правда ведь?
Он то плакал, то смеялся. Выпалив на одном дыхании эти несколько фраз, он окончательно лишился сил, и у него осталось лишь сдавленное, прерывистое и болезненное стенание. У Цзин Тяньмина покраснели глаза, и он с деланным воодушевлением произнес:
— Всё верно, Чжао Лаосань! Сегодня Чоуцзай — великий герой, и ты тоже великий герой! Все мои братья-нищие, братья Цзин Тяньмина — каждый из вас великий герой!
Он увидел, как в глазах Чжао Лаосаня вспыхнул свет облегчения, хотя тот был слишком измучен болью, чтобы вымолвить хоть слово. Цзин Тяньмин положил руку на грудь Чжао Лаосаня и тихо сказал:
— Очень больно, да? Чжао Лаосань, потерпи еще немного, дагэ… дагэ сейчас заберет тебя домой.
С этими словами он надавил ладонью, ударом внутренней силы разорвав сердечные меридианы Чжао Лаосаня.
Этот сильный дождь на самом деле длился недолго, но Цзин Тяньмину казалось, будто он падает бесконечно. Он медленно убрал ладонь с уже не бьющейся груди Чжао Лаосаня, оторвал кусок от своей одежды и прикрыл им распоротый живот покойного. Затем он так и остался сидеть на корточках рядом с телом, опустив голову и закрыв глаза, чувствуя, как тяжелые струи дождя бьют по нему, подобно топоту десяти тысяч скачущих коней.
Он думал: «Чжао Лаосань, добрый брат, пусть ты и говоришь, что в глазах других вшивые попрошайки — люди низкого звания, но у каждого из вас, ставших бездомными, разве не было своего горького прошлого, полного безысходности? Хоть вы и впали в нищету, вы предпочитали просить подаяние, но не воровали, не грабили и не совершали дел, оскорбляющих небо и нарушающих законы справедливости. Когда я встретил вас в юности, я и сам не знал, какой стыд испытывал в сердце. Глядя на вас — кто хромой, кто без руки, кто потерял жену и детей, чьи семьи были разрушены, а дома разорены — я видел, что никто из вас не ходил с таким скорбным лицом, как я в те дни. Вы всё так же смеялись, так же ели и так же стойко продолжали жить. В моем сердце, Цзин Тяньмина, каждый из вас уже давно стал великим героем». Он открыл глаза, медленно прикрыл веки Чжао Лаосаню и поднялся. В тот самый миг, когда он вставал, сокрушительный ливень, сотрясавший землю, внезапно прекратился. Цзин Тяньмин поднял голову и увидел, как застилавшие небо черные тучи постепенно редеют и расходятся, а из-за края небес проливаются несколько прямых золотых лучей.
Рассевшиеся повсюду нищие всё еще тяжело дышали, их головы и тела были покрыты грязью, смешанной с кровью и потом, а вид был крайне изнуренным. Цзин Тяньмин окинул их взглядом, в его груди разлилось тепло, и он громко, с гордостью провозгласил:
— Доблестные герои и достойные мужи! Сегодняшний подвиг всех собравшихся по своей добродетели и мужеству ничем не уступает деяниям героев лесов Улиня и рыцарей цзянху! Для меня, Цзин Тяньмина, великая удача иметь таких братьев, моё сердце переполняют радость и гордость!
Хотя нищие были на пределе сил, их лица просветлели, на них расцвели улыбки. Одни громко рассмеялись, другие, вспомнив погибших братьев, утирали слезы и говорили:
— Слышали? Только что Цзин-дагэ назвал нас доблестными героями!
Один из нищих выкрикнул в ответ:
— Сегодня для нас, вшивых попрошаек, иметь такого доброго старшего брата, как Цзин Тяньмин — это великая радость и великая гордость!
Остальные нищие хором подхватили:
— Это великая радость и великая гордость!
Цзин Тяньмин с покрасневшими глазами кивнул, не позволяя себе дольше утопать в печали. Собрав всю свою волю, он одного за другим осмотрел раненых, давая каждому наставления возвращаться и залечивать раны. Дождавшись, когда все нищие уйдут, он снова медленно подошел к Гай Не. Посмотрев на него некоторое время, он вдруг с глухим стуком упал на колени, словно все кости в его теле разом размякли, и долгое время хранил молчание.
Облака на западе, подобные мазку румян, окрасили линию горизонта, на восточном небе уже показались первые редкие звезды. Усталые птицы стаями возвращались в гнезда, а кровь на желтой земле мало-помалу начала подсыхать.
Синь Яньянь наконец осмелилась позвать:
— Цзин-дагэ?
Цзин Тяньмин еще недолго смотрел на лицо Гай Не, затем трижды коснулся лбом земли и только после этого, пошатываясь, поднялся. Вдвоем с Синь Яньянь они похоронили тело Гай Не.
И в этот момент издалека показался человек — это был великий мастер Мо по имени Фан Гэнлэй, который вернулся один.
Цзин Тяньмин и Синь Яньянь с сомнением переглянулись и пошли навстречу. Фан Гэнлэй подошел к Цзин Тяньмину и с серьезным видом произнес:
— Цзин-сюнди, я не могу оставаться долго. Я вернулся специально, чтобы сообщить тебе одно крайне важное дело.
Он бросил взгляд на Синь Яньянь, отвел Цзин Тяньмина в сторону и вполголоса продолжил:
— Цзин-сюнди, помнишь ли ты случай восьмилетней давности, когда от яда погибла Гай Лань-нюйся?
Цзин Тяньмин не понимал, почему Фан Гэнлэй снова завел об этом речь. С тревогой в сердце он кивнул, а Фан Гэнлэй продолжил:
— В то время Гао Юэ-гунян сразила ядовитой ладонью ученика конфуцианцев Цзян Чжаотая, и из-за этого все поверили наветам Цзы Юй, утверждавшей, будто Гао Юэ-гунян и есть убийца Гай Лань-нюйся. Однако позже мы с Лу Дацзюйцзы обсуждали это… Цзин-сюнди, в то время признаки смерти того конфуцианца казались схожими с состоянием тела Гай Лань-нюйся, но на самом деле они разительно отличались. Тот ученик перед смертью страдал от невыносимого зуда по всему телу, метался и катался по земле, из-под всех десяти ногтей у него сочилась черная кровь, но цвет кожи тела не изменился. Цзин-сюнди, ты помнишь, как выглядела после смерти Гай Лань-нюйся?
Он говорил быстро, фраза за фразой, и чем больше Цзин Тяньмин слушал, тем сильнее становился его ужас. Облик мертвой Гай Лань стоял у него перед глазами, за восемь лет он не забыл его ни на мгновение. Дрожащим голосом он ответил:
— Когда в тот год я нашел тётю Лань в хижине, она уже давно не дышала. Ее лицо было сине-фиолетового цвета, она смирно сидела у стола, будто даже не успела вступить в борьбу за жизнь.
Услышав это, Фан Гэнлэй лишь укрепился в подозрениях, которые мучили его долгие годы, и глухим голосом произнес:
— Цзин-сюнди, хотя Гай Лань-нюйся и погибла от яда, это была смерть вовсе не от ядовитой ладони Гао Юэ-гунян.
Цзин Тяньмин покачал головой и пробормотал:
— Как же так? Как же так? Тогда… тогда кто же это был?
Фан Гэнлэй немного помолчал, а затем сказал:
— Я тоже не могу утверждать наверняка. Могу лишь сказать, что Цзы Юй, которая тогда клялась, будто собственными глазами видела, как Гао Юэ убила Гай Лань-нюйся, явно лгала. Той шпионкой, «девой из Долины Призраков», которую мы намеревались схватить в те годы, несомненно была Цзы Юй. Просто у меня за все эти годы не появилось других неопровержимых улик, к тому же она уже стала супругой главы школы конфуцианцев… И еще… — Фан Гэнлэй на мгновение замялся, но в итоге решился договорить: — И еще Чжао-чжанмэнь. В то время, увидев смерть ученика конфуцианца от яда, он немедленно предостерег остальных, запрещая прикасаться к телу. Но когда обнаружили смерть Гай Лань-нюйся, Чжао-дася собственноручно осмотрел тело Лань-гунян, явно не опасаясь заразиться ядом. Иными словами, он с самого начала знал, что эти два яда — разные, и убийцы тоже разные, но тогда он промолчал, позволив Цзы Юй оклеветать Гао Юэ-гунян. В то время мой мастер Лу Чжэньлан уже заметил неладное, но кем был Чжао-дася? Без твердых доказательств разве посмел бы кто-то сказать такое вслух? Если бы сегодня ты, сюнди, не проявил свою божественную мощь, спасая конфуцианцев, я бы тоже ничего тебе не открыл. Цзин-сюнди, будь осмотрителен. Прощай.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
