Через три дня поезд прибыл в Цзиньчжоу.
Но там их ожидала новая задержка: пароход «Майами» из-за внезапной неисправности временно встал на ремонт. Говорили, что это займёт целых полмесяца.
Линь Ханцзин и её родителей пришлось оставить в Цзиньчжоу.
Го Шаолунь поселил семью Линь на вилле в горах, принадлежавшей американскому чиновнику, рекомендованному американским посольством.
Цзиньчжоу стоял у моря. Климат здесь был тёплым и влажным, а окрестности — тихими и уединёнными.
Линь Ханцзин целыми днями находилась рядом с родителями и не желала разлучаться с ними ни на мгновение. После восьми лет разлуки им нужно было сказать друг другу бесконечно много.
В тот день Го Шаолунь только вернулся, когда Линь Ханцзин спустилась ему навстречу и с улыбкой сказала:
— Адъютант Го, можно я сегодня воспользуюсь вашим разрешением? Раз уж завтра нам предстоит отплыть, я хотела бы после обеда погулять с отцом и матерью. Здесь такие красивые горы.
Го Шаолунь поспешно ответил:
— Третья госпожа, конечно. Я сейчас всё устрою…
Линь Ханцзин мягко улыбнулась:
— Мы просто немного прогуляемся и далеко не уйдём. Если за нами ещё и охрана будет ходить, вся прогулка потеряет смысл.
Го Шаолунь понял, что настаивать неудобно, и кивнул.
Днём Линь Ханцзин вместе с родителями вышла из дома. Они спустились по каменной лестнице, а некоторое время спустя увидели небольшую соломенную беседку.
Внутри сидели несколько любителей чая. Они набрали свежего белого снега, растопили его и заваривали чай.
Линь Цюаньчунь и сам был утончённым учёным мужем, хорошо разбиравшимся в чайной церемонии, поэтому вскоре вступил с ними в беседу.
Линь Ханцзин разложила длинную подушку на каменной скамье, помогла матери сесть и поставила на каменный столик тарелку с угощением, которым поделились чайные гости.
С улыбкой она сказала:
— Мы столько прошли. Мама, съешь кусочек пирога из маша.
Госпожа Линь кивнула. Она ела сладость и одновременно разговаривала с дочерью о разных пустяках.
Вдруг за соседним столом кто-то сказал:
— Позавчера вечером южное центральное правительство внезапно напало на южную линию обороны Иньской армии. Подумать только: Иньская армия бросила почти все силы на западный фронт, сражаясь с японцами, — откуда ей было взять войска для юга? Чу Вэньфу здорово воспользовался ситуацией: одним ударом захватил перевал Хуян. Боюсь, в этой битве Сяо Бэйчэню придётся несладко.
Другой человек возразил:
— За всю жизнь я впервые по-настоящему увидел, что значит бить лежачего. Южное центральное правительство так поступило, что у всего народа кровь застыла в жилах. Три руководителя Общества защиты государства выступили с протестом против южного правительства, и всех троих за одну ночь арестовали.
Ещё один человек тяжело вздохнул:
— Говорят, южное центральное правительство потребовало, чтобы главнокомандующий Иньской армии Сяо Бэйчэнь подчинился центру, отвёл Иньскую армию на юг и помог центральному правительству обороняться. Это всё равно что собственными руками подарить японцам двадцать четыре северные провинции. Сяо Бэйчэнь сразу отказался. А в его телеграмме по поводу войны с японцами было сказано очень хорошо. Один отрывок я до сих пор помню наизусть…
Он ненадолго замолчал, прочистил горло и громко зачитал:
«Подумать только: я, Сяо Бэйчэнь, несу двойной траур — по погибшим за страну и по погибшей семье. Перед лицом разрушения государства и страданий народа, когда в Бэйсине сосредоточены десятки тысяч солдат, предложение отступить на юг означает лишь одно: предоставить врагу город и бросить его жителей под японское железо. Это предательство страны ради личной славы, преступление, противное самому Небу. Пусть Иньская армия Сяо будет разбита в прах — мы всё равно не станем поступать так…»
Каждое слово звучало отчётливо и весомо, словно удар металла о камень, но для Линь Ханцзин они одно за другим ложились на нервы тяжёлым грузом.
Она молча сидела, держа в пальцах кусочек пирога из маша. Госпожа Линь заметила, как дочь постепенно крошит его на мелкие части и роняет на каменный столик, даже не замечая этого.
Глаза матери тотчас наполнились слезами.
Она протянула руку, взяла Линь Ханцзин за ладонь и тихо сказала:
— Цзю-эр, пусть я сейчас буду эгоисткой. Мы уже почти уехали. Не думай о нём. Представь, что всё это был сон. Не думай…
Линь Ханцзин подняла голову и посмотрела в заплаканные глаза матери.
Она слегка улыбнулась:
— Мама, я налью тебе чаю.
Она подняла чайник и ровно наполнила чашку. В воздухе поплыл нежный аромат чая. Линь Ханцзин поставила чашку перед матерью:
— Мама, выпей.
Но госпоже Линь было не до чая. Она некоторое время смотрела на дочь, на её мягкий, спокойный взгляд, а потом внезапно расплакалась:
— Ханцзин, я знаю тебя… Я всё знаю… Дитя ты моё, глупое…
Линь Ханцзин по-прежнему спокойно улыбалась.
— Мама, я ещё не сказала ему одну вещь.
Она тихо сидела, больше не произнося ни слова.
Всё вокруг постепенно расплывалось. Голоса людей доносились то издалека, то совсем близко. Только шум ветра в кронах деревьев звучал отчётливо, словно морские волны бились у самого её уха.
Листья шелестели, будто снова начался дождь. Они срывались с ветвей и уносились ветром, разлетаясь во все стороны. Никто не знал, где им суждено опуститься.
Человеческая жизнь длится всего несколько десятилетий.
Если сказать, что всё прошлое было сном, то почему этот сон оказался таким долгим — настолько долгим, что в нём будто свернулась и исчезла вся её жизнь?
Она оборачивалась к событиям прошлого и видела их такими настоящими, словно могла протянуть руку и вновь ощутить их горячее дыхание.
Но теперь, в то время, когда в её жизни не было его, дни словно лишились веса и один за другим исчезали в мгновении.
Сейчас вокруг было тихо. Лишь деревья шумели под ветром, словно морские волны.
И всё это ещё сильнее напоминало призрачный, зыбкий, неуловимый сон.
Единственным настоящим оставался он из её памяти.
И его слова:
Я не могу тебя отпустить.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
