— Когда эти люди приходят в секту Хуавэй, они каждый день на глазах у всех пишут иероглифы, рисуют талисманы, декламируют стихи и каноны, из всех сил выставляя напоказ свои познания и мастерство кисти. Но что за человек этот Святой каллиграф? Сколько подобных людей он повидал на своем веку? Захоти этот почтенный старец набрать таких учеников, ими можно было бы доверху заполнить десять больших повозок, а очередь растянулась бы от самой секты Хуавэй до Дерева, подпирающего небеса, на самом краю континента… Чтобы выделиться, мы должны действовать иначе.
— Чжао Му-гэгэ говорит верно, — обрадовался Чжао Цзихэн и с еще большим любопытством спросил: — Но как именно «иначе»?
Чжао Му вальяжно произнес: — Никто не рождается Святым каллиграфом. Он тоже когда-то был полным жизни и воодушевления гением, а не книжным червем, зарывшимся в груду старых бумаг. Учитель, принимая ученика, хочет увидеть в нем самого себя в юности.
Чжао Цзихэн замер: — Но кто знает, каким Святой каллиграф был в молодости?
В этот момент Чжао Му невольно возгордился: — Тут всё зависит от того, чьи способности выше и чьи осведомители расторопнее! Когда Святой каллиграф в юности странствовал по четырем континентам, люди прозвали его Сын страсти. А всё потому, что он начертал на прогулочной лодке две строки: «Случалось, спьяну плетью бил коня лихого, боюсь, из нежной страсти подведу красавицу». Ты ведь не знал об этом?
Чжао Цзихэн изумленно затряс головой, словно китайский барабанчик.
— Прославился он поначалу не пейзажами гор и вод, а портретами красавиц. Благодаря этому непревзойденному мастерству любая, даже самая свирепая и надменная женщина при встрече с ним становилась кроткой и ласковой. Стократно закаленная сталь превращалась в мягкий шелк, обвивающий пальцы1. Об этом ты тоже не знал?
Чжао Цзихэн мотал головой так сильно, что она едва не отвалилась.
Такие байки, будь они даже правдой, в академии не посмели бы распространять, дабы не порочить образ Святого каллиграфа как достойного наставника. Напротив, их бы всячески скрывали.
— Чжао Му-гэгэ невероятен! — теперь, глядя на растрепанные волосы и надетые на босу ногу туфли собеседника, он уже не считал это нарочитой небрежностью или неопрятностью. Напротив, он видел в этом облике бунтарский дух утонченного мужа.
— Хорошо ли я нарисовал? — спросил Чжао Му.
Чжао Цзихэн на этот раз закивал изо всех сил: — Живо и точно, глаз не оторвать! Ваше мастерство и так было высоко, а за эти несколько дней вы еще и усердно упражнялись в портретах…
— Довольно, убери картины, — рассмеялся Чжао Му, явно довольный последним штрихом. — Последний мазок оживил образ, это божественное вдохновение.
На картине в глазах красавицы в фиолетовых одеждах мерцал едва заметный огонек, придавая ей необычайное очарование.
Он отложил кисть и встал. Чжао Цзихэн поспешно подошел, с помощью духовной энергии высушил краску на бумаге и принялся массировать ему запястья: — Чжао Му-гэгэ, вы трудились не покладая рук.
Чжао Му взглянул на темнеющие горы и улыбнулся: — «Луна взошла на кончики ив, и двое встретились в сумерках». Портреты красавиц нужно дарить красавицам. Нам пора выходить.
Они спустились с горы и прошли сквозь густые заросли плакучих ив у берега.
Неизвестно почему, но все собравшиеся на берегу смотрели в сторону павильона Хусиньтин.
Уже стемнело, и только в Хусиньтин ярко горели огни. В вечернем воздухе, пропитанном ароматом лотосов, он стоял подобно сияющей жемчужине.
Чжао Му неспешно вошел внутрь, Чжао Цзихэн следовал за ним, остолбенев и крепко прижимая к груди охапку свитков.
Чжао Му шел, выпятив грудь, чувствуя себя необычайно галантным. Он покрутил в руках складной веер, с треском раскрыл его и с улыбкой произнес:
— Почтенные сяньцзы, прошу прощения за беспокойство.
Ответа не последовало.
Фэн Цзыи, словно потеряв душу, смотрела в одну сторону.
Чэнь Хунчжу с тревогой во взгляде тоже смотрела туда же.
В павильоне царила тишина, и никто даже не обернулся к нему.
Люди смотрели на другого человека.
Хотя тот уже развернулся и собирался уходить.
Чжао Цзихэн узнал этот силуэт и воскликнул: — Как ты здесь оказался?! Сун Цяньцзи!
Стоило этому имени прозвучать, как все замерли.
Так это и есть Сун Цяньцзи?
- Стократно закаленная сталь превратилась в мягкий шелк (百炼钢化绕指柔, bǎi liàn gāng huà rào zhǐ róu) — китайское образное выражение, описывающее превращение твердого и непоколебимого в нежное и податливое под воздействием любви. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
