Серебристые цветы расцвели на нефритовых ветвях, и люди вновь собрались под луной1.
В пятнадцатую ночь первого месяца по лунному календарю в каждом доме зажигали фонари. Лёгкий снег тихо падал, но улицы и переулки Янчжоу сияли тысячами огней. У ворот богатых усадеб возводили расписные навесы, и под ними при свете ламп устраивали представления с песнями и танцами.
Академия Юньшао в Янчжоу, самый знаменитый в Цзяннани дом певиц и танцовщиц, в этот час под ясной луной, среди пёстрого моря фонарей, представляла свои лучшие номера. Людей, остановившихся посмотреть, было не счесть. Луна уже перевалила за середину неба, а музыка шёлковых струн и бамбуковых флейт не смолкала, толпа вовсе не собиралась расходиться. Лишь молодая женщина с мальчиком стояли в стороне, выбрав неподалёку небольшой холм и наблюдая оттуда за действом на сцене.
Женщине на вид было не больше тридцати. На ней было платье из шёлка цвета зелёного нефрита, черты лица тонкие и ясные, взгляд светлый и живой. Мальчику было лет семь или восемь, он был в небесно-голубом парчовом наряде, а в руках держал фонарь с изображением бессмертного, летящего на фениксе. Его маленькое лицо в мягком алом свете казалось написанным кистью.
Женщина в зелёном платье с лёгкой улыбкой смотрела на представление. Мальчику же уже стало скучно, он повертел в руках фонарь и лениво сказал:
— Ма-а-ам, почему папа до сих пор не нашёл мои миндальные сладости? Давай сами пойдём его искать.
Мать мягко, неторопливо ответила:
— Сюаньчжань2, подожди ещё немного. Этот танец напомнил мне старых друзей из прошлого.
Мальчик даже не поднял головы:
— Какие ещё друзья? У вас с папой либо враги, либо те, кого вы уже убили. Разве у вас остались живые друзья?
Она улыбнулась и, подняв руку, ласково растрепала ему волосы:
— Что за глупости! А дядя Чжоу и дядя Ван? Разве мы не часто водим тебя играть с их детьми?
— Да ну их, — презрительно фыркнул Сюаньчжань. — Чжоу Сяоси3, который носится с черепом, и Ван Кайян4, который даже на лошадь залезть не может, а всё мечтает стать великим генералом. Два плаксы.
— Ты в детстве плакал куда больше, — без всякой жалости заметила мать.
Сюаньчжань поднял голову, собираясь возразить, но вдруг заметил неподалёку фигуру, которая, оглядываясь, что-то искала. Это была женщина старше двадцати; внешность у неё была вполне приятная, но одета она была просто в скромное платье, волосы туго уложены в спиральный пучок без единого украшения, отчего весь её облик казался тусклым.
Она, не поднимая головы, приблизилась к ним. Женщина в зелёном спросила:
— Госпожа, вы что-то ищете?
— Да, — нахмурившись, ответила та, — я обронила золотую шпильку.
Шпилька была вещью дорогой, для обычной семьи такая потеря была бы серьёзной утратой. Сюаньчжань поспешно поднял свой фонарь выше:
— Вокруг снег, искать будет трудно. Давайте я посвечу вам.
— Ах, большое спасибо! — женщина наконец подняла глаза, взглянула на них и, заметив благородную осанку матери и сына, поспешно поклонилась. — Мы с мужем запускали фонари чуть дальше по дороге. Потом я почувствовала, что волосы распустились, и поняла, что шпилька пропала. А муж мой совсем бессердечный, велел мне одной возвращаться и искать… Я даже обратно до дома дошла, а так и не нашла её…
Пока она говорила, они вместе с Сюаньчжанем подошли к иве у подножия холма.
Женщина в зелёном осталась стоять наверху и наблюдала за ними. Свет фонаря в руке Сюаньчжаня освещал лишь небольшой круг у их ног. Когда они подошли к дереву, женщина наклонилась, всмотрелась, и в следующий миг раздался пронзительный, разрывающий душу крик.
Сюаньчжань поднял фонарь выше, направив свет под иву, где на земле темнела неподвижная фигура. Он обернулся и крикнул:
— Мам! Здесь мертвец!
В ночь Праздника фонарей по городу патрулировало немало стражи; неподалёку как раз оказалась одна из групп, и, услышав крик, они тут же подбежали. Одни оттеснили собравшуюся толпу на десяток шагов, другие осматривали лежащего на земле мужчину, третьи уже начали расспрашивать женщину.
— Он — мой муж, Лю Чэн. Моя фамилия Вэй, люди зовут меня Синь -нян… — женщина рыдала без удержу, едва не теряя сознание от горя. — Он был ремесленником, ювелиром. В прошлом году мы бежали от смуты и осели в Янчжоу, неподалёку от колодца Хуайшу. Сегодня вечером вышли смотреть фонари, но я потеряла золотую шпильку для волос и вернулась искать её. Искала до самого дома, но не нашла. Тогда пошла обратно по следам…
Сюаньчжань держал фонарь и, наклонившись к матери, слушал рассказ Синь-нян, не отрывая взгляда от трупа, который осматривали стражники. Это был мужчина лет двадцати с лишним, с перерезанным горлом. Кровь, брызнувшая из раны, частично укрылась под свежим снегом. Он лежал на боку, припорошенный снегом, словно белым воздушным покрывалом, сжимая в руке золотую шпильку. Та была сделана по моде пятилетней давности, когда на женских украшениях часто вырезали девичьи имена. На этой шпильке знаки были выполнены печатным письмом в форме цветка сливы. Работа выглядела изящно, но мастер, похоже, не владел этим стилем — черты были неловкими, едва правильными. Однако первая часть иероглифа была вырезана в виде узора пипы явно с умыслом.
Сюаньчжань тихо шепнул матери:
— Это иероглиф «Юнь».
Она кивнула:
— В печатном письме «Юнь» и «Синь» похожи.
Один из стражников указал на шпильку в руке покойного:
— Это та шпилька, которую вы искали?
Синь-нян закрыла лицо ладонями, и слёзы потекли между пальцев.
— Да… она. Я потеряла её, не могла найти нигде. Как же она оказалась у него в руке?..
Старший стражник задумчиво осмотрел следы в снегу и шпильку.
— Тут всё ясно. Это вы убили своего мужа.
У Синь-нян подкосились ноги, и она повалилась ничком на землю.
— Я… я не убивала А-Чэна! Мы прожили вместе столько лет, всегда были в согласии…
— Когда мы пришли, — перебил её старший, — всё уже было видно. В снегу четыре следа: два — туда и обратно, ваши; два других — к иве: крупные, наполовину занесённые снегом, принадлежат вашему мужу, мелкие — этому мальчику. Снег идёт уже два часа, а тело ещё тёплое. Значит, в то короткое время, когда он был убит, кроме вас троих к дереву никто не подходил. Мальчик лишь следовал за вами, стало быть, убийца — вы.
Другой стражник добавил:
— Если не вы, отчего же муж умер, сжимая вашу шпильку?
— Это ложь! Я… я никого не убивала! — лицо Синь-нян побелело, она лишь качала головой, не находя слов для защиты.
— Уведите её, — приказал старший.
Стражники действовали быстро: вытащили железные кандалы и надели их на женщину. Сюаньчжань нахмурился, видя, как грубо они поднимают Синь-нян, собираясь увлечь прочь. Он снова взглянул на шпильку в руке мертвеца и потянул мать за рукав. Женщина в зелёном погладила его по голове и обратилась к старшему стражнику:
— Господин, я полагаю, эта женщина не убийца. Если позволите, выслушайте мои соображения.
Тот бросил на неё пренебрежительный взгляд:
— Женщинам не пристало вмешиваться в дела службы.
Она лишь слегка улыбнулась и вынула из-за пояса знак с золотыми и серебряными вставками.
— Я из дома Куй-вана. Прошу содействия.
Стражник остолбенел, глаза его расширились: перед ним был несомненный знак императорского повеления. Он поспешно поклонился, за ним — остальные.
— Слава Куй-вана гремит под небесами! Я давно преклоняюсь перед ним. Слышал, Его Высочество покинул столицу с супругой и странствует по миру, лишь изредка доходят вести о их делах… Янчжоу ведь так далёк. Неужели Его Высочество прибыл сюда?
Женщина в зелёном ответила с поклоном:
— Его Высочества нет здесь. Лишь я исполняю его поручение в Янчжоу.
- Серебристые цветы расцвели на нефритовых ветвях, и люди вновь собрались под луной.
Серебристые цветы расцвели на нефритовых ветвях (玉树银花, Yù shù yín huā). Дословно: «Нефритовые деревья и серебряные цветы». Это вариация классической идиомы Huo shu yin hua (火树银花 — «огненные деревья и серебряные цветы»), которая описывает яркие праздничные огни, фейерверки или деревья в инее/снегу. Вариант с «нефритом» подчеркивает благородство, чистоту и изысканную красоту зимнего или ночного пейзажа.
Люди вновь собрались под луной人月团圆 (Rén yuè tuányuán). Дословно: «Люди [вместе] и луна полная». Это устойчивое выражение, символизирующее идеальное воссоединение семьи. Полнолуние в китайской культуре неразрывно связано с понятием tuányuán (единение, круг), поэтому фраза означает, что близкие люди собрались вместе так же гармонично, как круглая луна на небе.
↩︎ - Сюаньчжань (玄湛, Xuán Zhàn) — это очень звучное и аристократичное китайское имя.
玄 (Xuán): Глубокий, таинственный, мистический, сокровенный. Также означает «черный с красным отливом» (цвет неба до рассвета). Часто ассоциируется с даосизмом, небесными тайнами и чем-то непостижимым.
湛 (Zhàn): Прозрачный, кристально чистый (о воде), глубокий, бездонный. Используется для описания глубокой синевы неба или чистоты помыслов. Также может означать «наполненный до краев».
Общий образ имени: «Глубокая чистота» или «Сокровенная бездна».
Имя создает образ человека сдержанного, глубокого, возможно, таинственного, но обладающего кристально чистыми принципами или душой.
↩︎ - Сяоси (小夕 — Маленький вечер) могло быть дано ребенку как напоминание о чем-то глубоко личном для его родителей. В китайской традиции «вечер» (си) часто связан с моментом встречи или тихим семейным счастьем. Конечно, такое имя дать отпрыску старейшего и благороднейшего рода Чжоу, мог дать сыну только Чжоу Цзыцин.
小 (Xiǎo): «Маленький» или «младший».
夕 (Xī): «Вечер», «закат», «сумерки». ↩︎ - Кайян (开阳, Kāiyáng) — это имя звучит очень мужественно и ярко.
开 (Kāi): Открывать, начинать, расцветать, основывать.
阳 (Yáng): Солнце, свет, мужское начало (Янь). Также ассоциируется с теплом и жизненной силой.
Общий образ имени: «Открытое солнце» или «Рассвет».
Имя Кайян традиционно символизирует прямолинейность, честность и сильную энергию. В китайской астрономии Кайян (开阳) — это также название одной из звезд Большой Медведицы (Мицар), которая в древности считалась важным ориентиром. Прекрасное имя для аристократа из главное ветви рода. ↩︎
