Он вдруг рассмеялся, дерзко и красиво.
— Сводничаете? Ваша сестринская любовь и впрямь глубока, одна готова забрать, другая — уступить. Сы-гунян считает, что Шэня легко обмануть, или же держит меня за дурака? Разве Эр-гунян не горит желанием выйти замуж в усадьбу Даньян-хоу? Неужели Сы-гунян собирается разрушить чужой добрый союз, чтобы самой извлечь из этого выгоду?
Цинъюань остолбенела, не в силах понять, как он прознал о столь сокровенных тайнах. Дяньцяньсы ведает розыском и судами по всей стране, но не до такой же степени, чтобы выведывать всё дочиста о делах внутренних покоев! Ей стало не по себе. Она с трепетом взирала на него, гадая, действительно ли он всесилен и всеведущ, или же пришел к таким выводам, лишь понаблюдав за происходящим на сегодняшнем пиру.
— Моя Эр-цзецзе еще не обещана ни в одну семью. Когда в доме одна дочь, за нее сватаются сотни семей. И Сань-гунцзы, и Дяньшуай, каждый может попытаться, и в попытке этой нет ничего дурного, — спокойно проговорила она и тут же перешла к делу. — Не лучше ли нам выйти отсюда? Велите подать две чаши чая, и мы всё обсудим сидя. Здесь темно, а за стеной люди. Если случится недоразумение, пострадает не только моя репутация, но и Дяньшуай лишится чести. Если хорошенько подумать, не окажется ли ущерб больше выгоды?
К сожалению, эти слова ничуть не улучшили ее положение. Шэнь Жунь, встав во главе Дяньцяньсы, привык к отношениям «кошки-мышки» со всеми важными сановниками. Он по привычке держал всё под контролем и всегда должен был обладать абсолютным преимуществом. Эта юная гунян при первой встрече казалась приторно-милой, но при более близком знакомстве обнаружилось, что она умеет преодолевать твердость мягкостью. Она могла с улыбкой выпутываться из трудных положений, разве это гунян, которая только и знает, что слагать стихи да рисовать в девичьих покоях? Это была настоящая воительница среди румян и пудры.
Если прежде, когда его оскорбила история с той яшмовой подвеской, его гнев был велик, то теперь, это чувство полностью сменилось игривым любопытством. Как и при той встрече в узком переулке, в ее одиноком и хрупком силуэте он видел и красоту, и жалкую попытку выжить в тесных тисках обстоятельств.
В народе поговаривали, что под началом Дяньцяньсы служит стая свирепых злодеев в парчовых одеждах. Добросердечия в них и впрямь было немного, и лишь по отношению к такой гунян оно слегка пробуждалось. Сочувствовать ей и дразнить ее, в его глазах это не противоречило друг другу. Он ценил умных людей, обладая огромным опытом, он по нескольким фразам мог понять характер человека и решить, достоин ли тот сближения. Се Цинъюань пришлась ему по душе. Еще тогда, когда она в одиночестве ждала в приемном зале, сохраняя изящную осанку и простояв неподвижно время, за которое выпивают две чаши чая, он понял, что она умеет держать себя в руках.
Возможно, подобное притягивает подобное. Достигнув нынешнего положения, ему было бы проще простого посвататься не то что к дочери чиновника, но и к знатной деве из семьи вана или хоу. Однако, слишком гладкая жизнь лишена узора, а люди, теряющие голову при малейшем волнении, не могли войти в ворота резиденции чжихуэйши. Эта же была иной. Семья Шэнь, род, познавший бури и невзгоды, и они не придерживались строгих правил о законных и побочных детях. Она хотела вырваться из огненной ямы, а у него было готовое уютное гнездо, чтобы принять ее. Оба могли договориться к обоюдной выгоде, так почему бы и нет?
Он стоял совсем близко, так близко, что видел нежный пушок на ее юном лице. У нее были прекрасные глаза, мягкие округлые щеки и ушки. Странно, во всем её облике сквозила невинность, и в то же время она была полна коварства, словно на прекрасную золотую ложку нанесли яд, одного глотка достаточно, чтобы лишить жизни.
— Забери яшмовую подвеску и храни ее как следует, — он сделал шаг назад, что было предельной степенью уступки с его стороны.
Цинъюань знала, что торговаться в такой момент, только вредить делу, поэтому лишь кивнула.
Наконец, он убрал руку, опиравшуюся на стол рядом с ней, и медленно выпрямился. В этой сдержанности проступило изящество ученого мужа.
Цинъюань смогла наконец свободно вздохнуть. Эти мгновения показались ей затяжной борьбой не на жизнь, а на смерть.
В тесной каморке было сумрачно, лишь через полуприкрытое окно пробивался сноп света. В этом луче кружились тонкие голубоватые пылинки. Край его темно-фиолетового халата ланьпао случайно попал в этот свет, и вокруг ткани тут же обрисовалась ослепительная золотая кайма. Цинъюань казалось, что она никогда не сможет разгадать этого человека, сегодня он был одним, а завтра представал в совершенно ином обличье.
Они стояли друг против друга, и тишина становилась неловкой. За стеной всё еще визгливо пела флейта-бипи. В этом резком шуме она медленно произнесла.
— Я не знаю, удастся ли вернуть вещь, попавшую в руки моей Эр-цзецзе, в ее прежнем виде…
Тем более что подарок был преподнесен под именем Ли Цунсиня. Цинжу скорее разобьет подвеску, чем вернет ей. Ошибка вышла из-за того, что она с самого начала неверно истолковала отношение Шэнь Жуня. Она думала, что вещь, которую он насильно вручил ей в ту ночь, была лишь минутной прихотью, но оказалось, что это не так.
Шэнь Жунь нахмурился.
— Я найду способ забрать ее. Но, если Сы-гунян снова ее потеряет, я явлюсь в ваш дом, чтобы призвать к ответу.
Сердце Цинъюань сжалось, она поспешно кивнула. Хотя гроза миновала, вопрос с подвеской всё еще оставался открытым. Она еще раз всё обдумала и, спрятав руки в рукава, сказала.
— Дяньшуай, Цинъюань человек недалекий, и хоть я росла в глубоких покоях, знаю правила и приличия. По чести говоря, мне нельзя принимать вещи от посторонних мужчин. Тем более такую личную яшмовую подвеску. Пока она у меня, я каждый день словно сижу на ковре из иголок. Но, если Дяньшуай наотрез отказывается забрать ее, у меня нет иного выхода. Прошу лишь Дяньшуая не разглашать это и поберечь мое лицо. Если в будущем Дяньшуай захочет забрать ее, я готова вернуть ее в любое время.
Она говорила так, словно была лавкой старьевщика, приняла вещь лишь на временное хранение, и никакой любовной привязанности тут быть не могло. Шэнь Жунь, будучи человеком проницательным, слегка прищурился.
— Сы-гунян, верно хочет сказать что-то еще?
— Еще…
Цинъюань опустила голову и, лишь спустя долгое время, снова подняла. Ее большие глаза смотрели на него с тоской, а в голосе звучала мольба.
— Дяньшуай наверняка уже знает о моем происхождении. Моя обида еще не утихла, моя нянь умерла неясной смертью, и я не могу оставить это просто так. Лишь в мае этого года я достигла возраста цзицзи. Если кто-то придет в наш дом свататься, мне придется покинуть семью Се… Но, сейчас я не могу уйти. Я не знаю, как Дяньшуай намерен поступить со мной. Я долго размышляла, с самой первой встречи я питала к Дяньшуаю лишь почтение и восхищение, никогда не пренебрегала вами и не обижала вас. Могу ли я просить Дяньшуая даровать мне спасение и отпустить на этот раз? Пусть впредь вода из колодца не тревожит речную воду, я приму это как милость, дарованную Дяньшуаем.
Однако, этот могущественный сановник молчал, разглядывая ее с насмешкой, и лишь спустя долгое время тихо хмыкнул.
— У Сы-гунян добрые намерения, вашей матери это принесло бы утешение. Только Шэнь не понимает одного, вы просите меня отпустить вас, но если за сватовством придет кто-то другой, вы и его станете молить? Или же, пока это не Шэнь Жунь, с остальными всё можно обсудить? Выходит, не гунян обидела Шэнь Жуня, а Шэнь Жунь обидел гунян?
Она предсказуемо замолчала, и это молчание заставило его втайне стиснуть зубы. Но, стоило ему решиться и пойти ей наперекор, как она вдруг сказала.
— Если это будет кто-то другой, лаотайтай и тайтай еще позволят мне вежливо отказаться. Но, если это будет Дяньшуай… боюсь, у меня не будет права голоса.
Эти слова были сказаны от чистого сердца. Семья Се жаждала прильнуть к резиденции чжихуэйши, и он ясно видел это еще в тот день, когда ее одну отправили к нему. Позже, когда он заинтересовался ею, то, естественно, разузнал о ней всё. Семья Се поначалу не собиралась принимать эту дочь, скитавшуюся на стороне. Лишь из-за того, что в доме не было покоя, и возникли подозрения на козни Цзинь-инян, они нашли способ забрать ее у стариков из семьи Чэнь. Для семьи Се она была подобна вещи для оберега дома, пока условия обмена недостаточно заманчивы, ее можно удерживать, но если в один прекрасный день ее замужество откроет семье Се двери в Шанцзин, тогда ее ценность воплотится по-настоящему, и оберег выполнит свое истинное предназначение — ее отдадут.
Однако он не верил, что это единственная причина. Он хотел подразнить ее, но чем откровеннее становился разговор, тем сильнее ему хотелось докопаться до самой сути.
— Только лишь поэтому? А, если Шэнь даст вам два года, чтобы вы уладили свои дела, что вы об этом скажете?
Цинъюань испуганно улыбнулась.
— Разве мы с Дяньшуаем дошли до того, чтобы обсуждать брак?
— А, разве нет? — притворно удивился он, а затем посмотрел на нее пылким взором и дерзко рассмеялся. — Я думал, что после того, как мы с Сы-гунян столько раз были близки, в душе гунян уже приняла Шэнь Жуня. Неужели еще нет? — с этими словами он оглянулся на дверь. — Мужчина и женщина наедине в одной комнате, это уже свершившийся факт. Или гунян желает выйти со мной прямо сейчас и послушать, что скажут на это ваши гэгэ?
Он сделал вид, что уходит, и она в ужасе схватила его за рукав.
— Дяньшуай, вы же знаете, что между нами ничего нет, зачем нарочно навлекать на себя лишние хлопоты? Если Дяньшуай выйдет из этой двери, для вас это станет лишь красивой байкой, но репутация Цинъюань будет погублена. И если так случится, семья Се непременно потребует ответа. Неужели Дяньшуай и впрямь желает породниться с семьей Се?
Если ему нужна дочь, а не ее родня, то, так называемое родство, останется лишь на бумаге и никак не коснется его дел. Но, всё же он происходил из семьи, чтившей обряды и наставления, с детства заучивал «Четверокнижие» и «Пятиканоние» и прекрасно знал, как важна честь для девушки. Шутки шутками, но, если зайти слишком далеко, можно в мгновение ока погубить ее. Он, конечно, знал меру.
Опустив взгляд на руку, державшую его рукав, он тяжело вздохнул.
— Ладно, не выйдем так не выйдем. Может ли теперь Сы-гунян отпустить меня?
Цинъюань отняла руку и смущенно улыбнулась.
— Благодарю, Дяньшуай!
Он поправил рукава, повернулся и стал прохаживаться в луче света. Золотое сияние окутало его лицо, и в этой свободной, небрежной неге казалось, будто светит не солнце, а он сам.
— На самом деле, когда Шэнь дарил гунян яшму, помыслы его были просты, я и не думал, что это породит у вас столько раздумий. Если разобраться, это и моя вина. Раз Сы-гунян так тревожится, давайте всё проясним. То, что вы не хотите моего сватовства, должно быть, имеет и иную причину? Не потому ли, что вы с Ли Цунсинем любите друг друга?
Он ударил граблями в обратную сторону1, говоря это без тени смущения. Цинъюань поняла, что с ее умением хитрить ей будет крайне трудно тягаться с ним в споре. Возражать не стоило, мало кто в мире назовет дарение яшмовой подвески «простыми помыслами». Опустив эти слова, она перешла к Ли Цунсиню и покачала головой.
— Сань-гунцзы человек высоких достоинств, и семья его знатна. С моим положением я не стану искать себе таких неприятностей.
В ее словах все же сквозила толика печали, ведь Ли Цунсинь был к ней искренен. Но, сколько в этом мире длится любовь? Когда страсть между двумя людьми угасает, остается лишь огромное и хлопотное семейное дело. Нужно ладить со множеством людей, над тобой свекор и свекровь, внизу — племянники, а рядом — золовки да невестки. Бесконечные пересуды и сплетни… Попасть в такой дом было бы в десять тысяч раз труднее, чем жить в семье Се.
Шэнь Жунь остался доволен ответом.
— Значит, в сердце гунян есть кто-то другой?
Цинъюань снова покачала головой, поражаясь, что каждое общение с этим чжихуэйши становится всё более странным. Он выпытывал ее сокровенные тайны, а она чувствовала, что не может не ответить. С какой стати? Неужели из-за того, что он бесцеремонно всучил ей подвеску, они теперь словно связаны договором?
Или всё дело в страхе? Она взглянула на Шень Жуня, его надменная и вольная манера держаться вновь внушила ей трепет. Внезапно она почувствовала, что эти увертки бессмысленны. Как она говорила прежде Баосянь и другим служанкам у себя в покоях, лучше высказать всё, что на душе, и покончить с этим раз и навсегда. Набравшись храбрости, она обратилась к нему.
— Дяньшуай, не нужно больше спрашивать. Так или иначе, я не пойду ни к кому в наложницы. Если ту яшмовую подвеску удастся вернуть, прошу Дяньшуая забрать ее обратно. Мне не под каким видом нельзя ее хранить. Я, девушка из уважаемого дома, и держать у себя вещи постороннего человека мне совершенно не подобает.
Она высказала всё, что томилось в сердце, и лишь закончив, почувствовала, как горят щеки. Этот жар распространялся, перетекая от ушей под воротник платья. Отчасти виной тому была жара, отчасти ее внезапная смелость. Быть может, он станет презирать ее, решив, что эта мелкая дочь наложницы нарочно набивает себе цену, то отказывая, то маня, лишь бы выгадать себе достоинство законной жены. Сейчас он должен был бы высмеять ее, напомнив о происхождении и посоветовав не слишком много о себе воображать. Но, в том, чтобы разрубить запутанный узел одним ударом, не было ничего плохого. Если она не хотела иметь с ним дел, лучше было всё прояснить и не ходить кругами.
Цинъюань уже приготовилась выслушать насмешки, но всё пошло совсем не так, как она представляла.
Шэнь Жунь действительно на миг изумился ее словам «я не пойду в наложницы», но поразила его не сама фраза, а то, почему она решила, будто он прочит ей такую участь.
— Сы-гунян не боится сильных мира сего, в вас есть твердость духа, — проговорил он, слегка нахмурившись.
Она стояла спиной к свету, прядь волос выбилась из прически, что придавало ей какую-то беспорядочную красоту.
Цинъюань продолжала тем же спокойным, полным достоинства тоном.
— Дяньшуай знает, что моя нянь была наложницей — инян. Семья Се выбросила ее, словно собаку или кошку, и она до сих пор несет на себе клеймо убийцы. Я спрашивала бабушку Чэнь, каким человеком была моя нянь. Бабушка сказала, она была кроткой и послушной, и вскоре после моего рождения угасла от тоски. Видно, в ее душе скопилось слишком много горечи. Будь она жива, она ни за что не позволила бы мне повторить ее путь. Ни одна женщина в мире не мечтает быть чьей-то наложницей. Я знаю, кем Дяньшуай считает меня сейчас, девицей, чье сердце выше небес, а жизнь тоньше бумаги. Но, раз я так чувствую, мне нечего скрывать. Я предпочту всю жизнь не выходить замуж, но никогда не стану чьей-то игрушкой. Прошу Дяньшуая меня простить.
Шэнь Жунь хмыкнул.
— Чистосердечное признание, это неплохо. Но, когда это Шэнь Жунь говорил, что хочет сделать Сы-гунян наложницей?
Она в недоумении воззрилась на него, совершенно не понимая, что он имеет в виду. Он, чиновник второго ранга эрпинь, любимец императора, завидный жених для дочерей из самых знатных домов. Неужели, общаясь с ней, неприкаянной дочерью наложницы, он метит в законный брак?
Очевидно же, что нет. Цинъюань с улыбкой ответила.
— Дяньшуай не говорил этого. Это Цинъюань сама сознает свое ничтожество и не смеет надеяться на высокую долю.
Шэнь Жунь на мгновение замолк. Он хотел было что-то сказать, но передумал, она всё же слишком молода, лишние слова могли ее напугать.
— Я пойду и заберу подвеску для Сы-гунян, — его голос стал низким и хриплым.
Он протянул руку и убрал за ухо выбившийся локон с ее виска. Пальцы, привыкшие сжимать меч, могли быть неожиданно нежными. Под ее остолбеневшим взглядом он лениво улыбнулся.
— Шэнь повторит еще раз, храни ее хорошенько, не ровен час, я приду проверить. И, если тогда Сы-гунян не сможет ее предъявить, не вините меня за суровость. Я объявлю обо всем вашей лаотайтай, и тогда вы не то что наложницей, вы тунфан-яту2 станете. Запомнили?
Цинъюань от этого жеста едва не лишилась чувств и лишь бездумно кивнула.
_______________________________
- ударил граблями в обратную сторону (倒打一耙, dàodǎyīpá) — китайская идиома, означающая «предъявить встречное обвинение» или «свалить вину на другого». ↩︎
- тунфан-яту (通房丫头, tōngfáng yātóu) — служанка, живущая в покоях господина и выполняющая обязанности наложницы самого низкого ранга. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
