Ночь прошла без происшествий.
На следующий день снова выбросили на рынок ещё одну партию земли. Семья Хань, даже если и хотела всё это подобрать, не могла сделать это так быстро. И земля, чья цена едва-едва успела стабилизироваться после прежней скупки, тут же опять подешевела ещё на двадцать процентов. А вдобавок семья Сюй нарочно пустила по городу нужные слухи, и сразу поднялась новая волна распродажи земель.
Услышав об этом с самого утра, госпожа Фан пришла в сильное раздражение.
— Ну вот, что я говорила? Мы столько лет сберегали это дело, а Чжэнь-гунян взяла да и пустила всё прахом в одно мгновение, — сердито сказала она при Ли Цзинмине.
Ли Цзинмин, нахмурившись, заложил руки за спину и молча вернулся в комнату. С виду он тоже был мрачен, но Хань Игуя он всё же знал неплохо: тот не принадлежал к людям легкомысленным.
— Ха-ха, ну всё, теперь семья Хань вчистую прогорит. Пожалуй, и нашим лавкам скоро хозяина менять придётся, — опять бормотала у входа в лавку госпожа Яо.
— Всё-таки девчонка есть девчонка, что она понимает в делах? Ли Цзинмин с остальными держались больше десяти лет, и ничего. А эта Чжэнь-гунян явилась меньше месяца назад и, похоже, последние владения семьи Ли теперь не удержать, — вздыхали соседи.
Подобных разговоров Чжэньнян, конечно, слышала уже немало. Но обращать на них внимание не стоило: факты сами за неё ответят.
Она по-прежнему занималась тем, чем и должна была заниматься. В дела со скупкой земли ей вмешиваться не требовалось, всё это она целиком оставила на дядю.
А сама в эти дни с головой ушла в тушечную лавку. Задний двор, где находилась мастерская, теперь был уже оснащён всем необходимым; оставалось лишь дождаться работников из Хуэйчжоу, и можно было начинать производство.
— Семья Тянь снова сбросила цену на тушь, — в этот момент вошёл Чжэн Фули с потемневшим лицом и раздражённо бросил новость.
Чжэньнян сразу нахмурилась:
— Они что, с ума сошли? Прежняя цена и так уже была почти по себестоимости. Неужели теперь они и вовсе собираются продавать себе в убыток?
В те времена тушь обычно продавали на вес. Самая дешёвая простая тушь стоила чуть больше одного ляна серебра за цзинь1, средняя — от двух до семи-восьми лянов за цзинь. А вот высшие сорта уже не шли на вес — их продавали наборами, по футлярам и комплектам, например по четыре бруска в одном футляре.
И цена на лучшие сорта туши была уже совсем неопределённой: от нескольких десятков лянов до сотни и больше.
А сейчас простая тушь семьи Тянь уже упала до восьми цяней за цзинь. Даже для самого грубого сорта это была крайне низкая цена. Тем более что у семьи Тянь была репутация поставщика податной туши. Если уж они продают по такой цене, то у других тушечных лавок и торговых домов простая тушь должна стоить ещё дешевле. А именно простая тушь давала наибольший объём продаж.
И если семья Тянь и после восьми цяней за цзинь снова идёт на понижение, то сумма, которую им придётся вложить сверх прибыли, будет немалой.
— Впрямую в убыток они не торгуют, — ответил Чжэн Фули. — Дело в том, что семья Тянь запустила ещё и тушь «единственного выпуска». Такая тушь стоит вдвое дороже обычной того же уровня. И прибылью с неё они как раз перекрывают потери на простой туши, да ещё и остаются в плюсе. Ход у них, надо признать, сильный.
Чжэньнян не ожидала, что семья Тянь додумается выпустить ещё и тушь «единственного выпуска». С их-то славой поставщиков податной туши такой товар, конечно, сразу привлечёт любителей коллекционирования.
Тогда выходит, что внизу рынка семья Тянь займёт его простой тушью целиком, а наверху ещё сильнее укрепится в дорогом сегменте. А ведь стоит какой-нибудь известной туши попасть в собрание знаменитого коллекционера, и её имя взлетает ещё выше. По сути, это ещё и новая реклама для дома Тянь.
Так, и нижний, и верхний сегменты рынка туши отойдут семье Тянь. Средний же они смогут уже не развивать нарочно, и всё равно получат почти полное господство на тушечном рынке Нанкина.
Если дело пойдёт так, то после открытия дома Ли кто вообще к ним придёт?
Даже не говоря о прочем, одна только эта недавняя ценовая война почти досыта накормила рынок туши Южного города. И даже если позже семья Ли тоже сбросит цену, тушь всё-таки не предмет первой необходимости, и рынку нужно время, чтобы переварить уже закупленное.
— Чжэнь-гунян, может, нам стоит подумать о том, чтобы отложить открытие лавки? — спросил Чжэн Фули.
— Отложить? И до каких пор? — тут же возразила Чжэньнян. — Да, сейчас семья Тянь снижает цены, и люди покупают у них просто потому, что хотят подешевле. Но если мы будем тянуть, все привыкнут пользоваться тушью Тяней. А тогда отбить у них долю Нанкина будет ещё труднее.
По её мнению, открытие туши Ли не только нельзя было откладывать, его, наоборот, лучше бы даже приблизить.
Привычка порой страшная вещь. Её трудно переломить.
Слава семьи Тянь как поставщиков податной туши делала борьбу за верхний сегмент почти безнадёжной. Значит, дому Ли следовало удержать свой прежний средний круг покупателей, а главную битву вести всё-таки за простой рынок.
— Вот что. Сходи и купи мне кое-что, — сказала Чжэньнян.
Она взяла лист бумаги и своим тушечным карандашом быстро написала список покупок, затем протянула его Чжэн Фули.
— Перегонный прибор? Зачем он вам? Это же вещь для алхимиков, — удивился тот, взглянув на бумагу.
— Да. Я хочу сделать новый вид туши, — ответила Чжэньнян.
Если сейчас входить на рынок туши и рассчитывать победить, или хотя бы занять на нём место, нужно было идти окольным путём. В дорогом и среднем сегменте бороться почти не за что; значит, спорить придётся за дешёвый. А на дешёвом рынке самым сильным товаром может стать жидкая тушь.
Тем более что уже близились местные экзамены. Учёные люди и так дорожили каждой минутой подготовки, а если им ещё и не придётся тратить время на растирание туши, это должно прийтись по вкусу. Так что у жидкой туши были сразу три преимущества: новизна, удобство и, главное, дешевизна. За этот нижний сегмент Чжэньнян вполне могла побороться.
Правда, для изготовления жидкой туши нужен был спирт, поэтому она и велела Чжэн Фули купить перегонный прибор, чтобы очищать состав.
Судя по её тону и выражению лица, Чжэньнян уже знала, как отвечать на ход семьи Тянь. Поэтому Чжэн Фули больше ни о чём не стал расспрашивать, взял список и вышел.
— Мастер Ма, достаньте клей, который мы привезли с собой. Разведите огонь, поставьте котёл. Завтра уже можно будет начинать варить клей, — распорядилась Чжэньнян.
— Хорошо, — ответил мастер Ма, тоже не задавая лишних вопросов, и пошёл готовиться.
В этот момент вбежал Эргоу:
— Чжэнь-гунян, сюда пришёл управляющий Янь из денежного дома «Ихоушэн».
Чжэньнян тут же вспомнила вчерашнее обещание Ло Цзю: стало быть, этот человек наверняка пришёл привезти «Ночной пир Хань Сицзая». Она сразу вышла ему навстречу.
— Здравствуйте, управляющий Янь, — поздоровалась она, войдя в переднюю лавку, и велела служанке подать чай.
— Чжэнь-гунян слишком любезна. Вот «Ночной пир Хань Сицзая», наш хозяин велел доставить свиток, чтобы Чжэнь-гунян могла его посмотреть, — без лишних церемоний сказал Янь Силай и протянул ей картину.
Чжэньнян, однако, не стала брать свиток сразу. Она подвела Янь Силая к изящному столику в уголке для оценки туши, усадила его, попросила развернуть свиток на чайном столике, затем велела принести бумагу. Достав свой тушечный карандаш, она сказала:
— Управляющий Янь, посидите пока немного, подождите совсем недолго.
— Чжэнь-гунян, прошу, не стесняйтесь, — ответил Янь Силай.
Чжэньнян кивнула, поручила Эргоу занять гостя, а сама с полной сосредоточенностью уставилась на «Ночной пир Хань Сицзая» и вскоре принялась переносить увиденное в контурный тушечный рисунок.
Такой важный свиток она, разумеется, не могла оставить у себя. Случись что, и ей ни за что не расплатиться. Поэтому ей оставалось лишь внимательно изучить картину, снять с неё тушечные контуры и тут же вернуть свиток обратно с Янь Силаем.
И Чжэньнян прекрасно понимала: раз Ло Цзю решился доверить такую вещь Янь Силаю и позволил вынести её из дома, значит, их связывали отношения куда более глубокие, чем просто хозяина и управляющего. Тут явно была дружба, скреплённая жизнью и смертью. Иначе кто стал бы так легко поручать другому подобную драгоценность?
Все эти мысли только мелькнули у неё в голове и сразу исчезли. В следующую же минуту Чжэньнян вся ушла в работу, и на рисунок у неё ушло почти полчаса.
Янь Силай сидел рядом с невозмутимым видом, но в душе у него уже вовсю пылал огонь любопытства. Никто лучше него не знал, какое значение «Ночной пир Хань Сицзая» имели для Ло Цзю. На севере это было известно всем: говорили, что этот свиток — единственная ценная вещь, оставшаяся Ло Цзю от предков. Ходили даже слухи, что он не заложил его, когда самому приходилось побираться. А в обычное время стоило кому-нибудь только дотронуться до картины, и Ло Цзю уже был готов драться насмерть.
И вот теперь он собственноручно велел принести её сюда, чтобы эта Ли-гунян могла спокойно её изучать.
Янь Силай тут же решил про себя, что надо будет непременно велеть жене почаще бывать в этом доме.
— Всё, готово. Благодарю вас за труд, управляющий Янь. И, пожалуйста, передайте мою благодарность хозяину Ло, — сказала Чжэньнян спустя некоторое время, закончив рисунок и вставая со сложенными в приветствии руками.
— Ли-гунян чересчур любезна, — так же вежливо ответил Янь Силай.
Он аккуратно свернул свиток и уже собирался уходить, когда с улицы стремительно влетел запыхавшийся Чжэн Фули.
— Чжэнь-гунян! Срочные новости: Хай Жуй попал в тюрьму, в Нанкин он уже не приедет! — выпалил он, сияя от возбуждения.
Но, глядя на Чжэньнян, он невольно испытывал и какое-то сложное чувство.
Когда Чжэньнян заложила нанкинские лавки, чтобы занять серебро на покупку земли, Чжэн Фули, по правде говоря, не одобрял этого шага. Но всерьёз и не пытался её остановить. Во-первых, такое решение Чжэньнян вправе была принимать сама, и даже если бы он стал возражать, то разве что отсрочил бы дело на несколько дней. А если бы Чжэнь-гунян твёрдо стояла на своём, остановить её он всё равно не смог бы.
Во-вторых… в его сердце уже давно росла одна дикая трава.
С той самой поры, как он впервые увидел Ли Чжэньнян у котла, когда она варила клей для повторного смешивания туши, её образ отпечатался в его душе. Но потом шаги Чжэнь-гунян становились всё шире, всё смелее, и он уже начинал за ней не поспевать. А затем восьмая ветвь семьи вошла в тушечную мастерскую, и Чжэньнян получила долю в мастерской как приданое.
Та трава в его сердце росла всё гуще, но вместе с тем всё менее к месту.
Порой ему даже хотелось, чтобы Чжэнь-гунян оставалась той, прежней, — только вступившей в дела мастерской, ещё нуждавшейся в поддержке и помощи. Тогда он мог бы всё время быть рядом с ней.
И потому в глубине души у него даже мелькала почти постыдная надежда: а вдруг её рискованный шаг провалится? Тогда он снова смог бы вместе с ней преодолевать беду.
Прошедшие дни, казалось, как раз это и доказывали: земля снова рухнула до нового минимума, и выходило, что Чжэнь-гунян на этот раз проиграла.
Но мир непредсказуем. Всё вдруг перевернулось в один миг.
«Доклад, первый под небом по прямоте слова» — у господина Хая и вправду сердце медведя и желчный пузырь барса. За этот доклад его бросили в тюрьму, а раз так, Хай Жуй не прибудет в Нанкин. И земля, чья цена упала именно из-за слухов о его приезде, теперь немедленно пойдёт вверх совсем по иной причине.
Выходило, что Чжэньнян не только не проиграла — она победила.
И победила крупно.
Чжэн Фули мысленно перебирал всё, что Чжэнь-гунян делала с тех пор, как взяла на себя дела мастерской, и ведь каждая её затея приносила немалую выгоду. Тут он невольно вспомнил и про перегонный прибор, который она велела ему купить. Новый вид туши? Теперь ему стало ещё любопытнее, что же она задумала.
— Поздравляю, Чжэнь-гунян, — с улыбкой сложил руки Янь Силай.
В тот день, когда семьи Ли и Хань приходили занимать серебро, дело оформлял именно он. А при выдаче займа всегда надлежит заранее указывать, на что именно пойдут деньги. Да и Хань Игуй в последние дни не особенно скрывал свои действия. Теперь же, после того как Хай Жуй оказался в тюрьме, именно семьи Ли и Хань стали главными выгодоприобретателями всей этой земельной бури.
— Благодарю. Семьи Ли и Хань всего лишь защищали себя, вот и всё, — с той же улыбкой ответила Чжэньнян.
Хотя она и знала заранее, что Хай Жуй должен попасть в тюрьму, всё это всё-таки было для неё лишь историей из прошлого. А как оно обернётся в действительности, она до конца не могла быть уверена. Теперь же камень у неё с души наконец свалился.
Потом она велела Чжэн Фули проводить Янь Силая до выхода.
А в следующие несколько дней весть о заключении Хай Жуя пронеслась по всему Нанкину как буря. Цены на землю тут же снова взлетели. Но теперь во всём городе уже не осталось участков, которые можно было бы купить. Кто продал раньше — тот продал, и хоть локти кусай, назад уже ничего не вернёшь. А те, кто удержал землю, теперь и подавно поняли, что должны держаться за неё мёртвой хваткой.
Так что теперь в Нанкине земля была из тех товаров, у которых есть цена, но нет рынка.
Бах! — с перекошенным от злости лицом Ван Сыфан швырнул чашку на пол.
Хань Игуй снова вывернулся и встал на ноги, а вместе с ним воспрял и Ху Цзунлинь.
Все прежние расчёты Ван Сыфана пошли прахом.
— Да чтоб его! Это всё из-за того щенка — он мне всё испортил!
И всю злость Ван Сыфан без остатка переложил на Ло Цзю.
А у семьи Хань теперь был настоящий праздник: они наконец расправили плечи. Да и в доме Ли радости тоже не было конца.
— Чжэньнян, молодец, — сказала госпожа Хуан, похлопывая её по руке.
— Воистину, молодое поколение внушает почтение, — с чувством проговорил Ли Цзинмин.
На лице госпожи Фан застыло странное выражение, будто и радость есть, и досада, и что-то ещё, чему не подобрать имени.
— Просто собачье везение2, — недовольно бросила госпожа Гэ.
Но счастливее всех была Хуаэр. Едва завидев Чжэньнян, она радостно подбежала к ней:
— Старшая сестра! Старшая сестра! Я теперь разбогатела, да?
— Да, — с улыбкой ответила Чжэньнян. — Тройная прибыль.
Хуаэр тут же принялась загибать пальцы. Тогда она вложила всего-то с десяток с небольшим лянов, а если прибыль втрое… разве не выходит теперь больше тридцати, почти сорок? От этой мысли у неё глаза сразу превратились в две щёлочки от счастья.
И только услышав разговор Чжэньнян с Хуаэр, госпожа Фан вдруг вспомнила, что когда-то Чжэньнян ведь и её звала вложиться вместе с ними.
И тут её захлестнуло такое раскаяние, что, казалось, кишки позеленели3.
- Цзинь (斤 / jīn) – традиционная китайская мера веса, в поздние эпохи примерно около полукилограмма.
↩︎ - Собачье везение (狗屎运 / gǒushǐyùn) – грубоватое разговорное выражение: нелепая, незаслуженная удача.
↩︎ - Кишки позеленели от раскаяния (肠子都青了 / chángzi dōu qīng le) – разговорная китайская идиома: так сильно пожалеть о своём решении, что дальше уже некуда.
↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
