Старик Ли слёг — и на этот раз болезнь налетела яростно, без пощады.
Ещё в молодости, надорвавшись тяжёлыми трудами, он нажил себе давний недуг. Позже, когда в семье стало немного легче с достатком, его хорошо выходили, и со стороны казалось, будто здоровье заметно поправилось. Но корень болезни никуда не исчез. С прошлого года он всё время занимался исследованием туши Ли четырёх соединений; уже тогда положение было не слишком хорошим, кашель становился всё сильнее. А затем началась работа над тушью «Люхэ саньцай» — и все тяготы, что выпали на его долю, постороннему человеку было не пересказать.
Можно сказать, тело старика уже давно едва держалось. Просто в сердце у него жила одна вера, одна натянутая струна, и она всё это время не давала ему рухнуть. Теперь же тушь Ли «Люхэ саньцай» наконец удалась; струна ослабла — и человек сломался.
Семья Ли, разумеется, поднялась на ноги, все засуетились. Снова пригласили лекаря, чтобы тот осмотрел и лечил старика.
Лишь к полуночи дед Ли очнулся. Но сил у него всё равно почти не было: глаза то приоткрывались, то снова смыкались.
Лекарь ещё раз осмотрел его, затем вышел во внешнюю комнату, выписал лекарство и строго-настрого наставил домашних:
— Сегодня и правда всё было на волоске. У старого господина ещё с молодых лет остался корень болезни. Теперь ему ни в коем случае нельзя больше переутомляться, нельзя тревожить дух, и уж тем более нельзя снова ходить в тушечную мастерскую. Там слишком много дыма и жара, для его лёгких это плохо. Это тело надо беречь и долго, постепенно выхаживать.
— Да-да, поняли, — поспешно закивали и заотвечали все из семьи Ли.
После этого Ли Далан с фонарём проводил лекаря до ворот.
В это время Чжэньнян принесла лекарство. Бабушка взяла чашу, села на табурет у кровати и стала маленькой ложечкой, глоток за глотком, поить мужа. Глядя на его полуприкрытые глаза, она не удержалась от ворчливой заботы и снова повторила слова лекаря:
— Доктор сказал: впредь нельзя тебе больше переутомляться. Нельзя тревожиться. И в тушечную мастерскую больше нельзя. Твоё тело надо беречь, потихоньку выхаживать. Понял?
— Ладно, — слабым голосом ответил старик Ли. Но в тоне его всё же мелькнула шутка, видно было, что он не хотел заставлять домашних слишком сильно за него тревожиться. — Буду теперь целыми днями с палкой у стены на солнышке сидеть.
— Ох уж ты, только языком и умеешь, — снова заворчала бабушка. — На словах всё у тебя красиво. Будто я не знаю вас, людей семьи Ли? Сейчас-то ты соглашаешься как миленький, а как только вправду что случится — опять в тушечную мастерскую побежишь. Всё сердце у вас только на изготовлении туши и лежит. Все вы, Ли, такие.
Дед Ли всё ещё слабо улыбался и пробормотал:
— Будто ты сама не из семьи Ли.
Эта фраза развеселила всех домашних. Бабушка всегда была мягкого нрава, но тут всё же не удержалась и сердито сверкнула глазами. Только в этот момент дед Ли снова прикрыл веки и вскоре заснул.
В лекарство доктор нарочно добавил успокаивающие компоненты, главным образом затем, чтобы старик как следует отдохнул.
Увидев, что он погрузился в крепкий сон, бабушка тихонько махнула рукой и, понизив голос, сказала Чжао и остальным:
— Жена Цзинфу, Чжэньнян, вы тоже возвращайтесь отдыхать. За сегодня все вы выбились из сил. Посмотрите на небо — петухи вот-вот закричат.
И действительно, едва она договорила, как петух во дворе протяжно прокукарекал.
Чжао и остальные увидели, что здесь пока всё спокойно, и велели Чжэньнян с невесткой Ду сперва идти отдыхать. Сама же Чжао вместе со старшей невесткой Чжэн остались дежурить во внешней комнате, чтобы в случае чего было удобно ухаживать за больным.
— Матушка, тогда мы пойдём отдохнём. Если что-то понадобится — зовите нас, — сказала невестка Ду и позвала Чжэньнян уйти вместе.
Они разошлись каждая в свою комнату.
После суматохи, продолжавшейся больше половины ночи, всё, к счастью, обошлось без большой беды. Только теперь Чжэньнян наконец смогла выдохнуть. Лёжа на кровати, она снова подумала о том, что тушь Ли «Люхэ саньцай» наконец достигла совершенства, и сердце её радостно потеплело. Но у этой туши ещё оставалось несколько последних этапов, и именно на последнем рубеже никак нельзя было расслабляться.
Прессование в форме, нанесение золота, сушка в тени — всё это тоже требовало мастерства. Теперь, когда дедушка оказался в таком состоянии, Чжэньнян тем более не могла позволить ему тревожиться о следующих делах.
Поэтому она лишь неглубоко задремала. Едва рассвело, Чжэньнян уже поднялась, умылась, привела себя в порядок и первым делом отправилась в тушечную мастерскую.
Стояла уже середина весны. Утро ещё хранило лёгкую прохладу, но холод больше не резал до костей; напротив, в нём чувствовалась мягкость. Чжэньнян шла к мастерской, и ласковый ветер касался лица, от этого на душе становилось удивительно спокойно и приятно.
— Чжэньнян, как там Восьмой дядюшка? — едва войдя в мастерскую, она встретила дядюшку Цзиндуна из девятой ветви: тот подъехал на кресле-коляске.
Ноги у него были больные, и многие резные работы он на самом деле выполнял дома. В обычные дни, если не было особой надобности, он редко появлялся в тушечной мастерской. На этот раз, должно быть, услышал о болезни старого управляющего Ли и потому приехал посмотреть.
— Вчера к полуночи он уже очнулся. Просто слишком переутомился. Отдохнёт, подлечится — и всё будет хорошо. Дядюшка Цзиндун, не беспокойтесь, — с улыбкой сказала Чжэньнян.
Она естественно взялась за ручки кресла и покатила дядюшку Цзиндуна в мастерскую.
— Угу. Если говорить по правде, здоровье у Восьмого дядюшки всегда было не слишком крепкое. А в это время ради этой туши Ли «Люхэ саньцай» он работал и днём и ночью. Тело, боюсь, уже не выдержало. Впредь пусть хорошенько выхаживается. А в мастерской мы ещё можем подставить плечо, — кивнул дядюшка Цзиндун.
— Именно. Бабушка уже распорядилась, чтобы отныне дедушку в мастерскую не пускать, — улыбнулась Чжэньнян.
— Тушь удалась? — в этот момент Ли Цзиндун обернулся и спросил.
— Удалась. Остались только последние работы. Но и тут нужно быть внимательными, чтобы не сорваться в самом конце и не потерять всё из-за одного шага, — сказала Чжэньнян.
— За это не тревожься. Дядюшка присмотрит — ничего не случится. Кстати, семья Тянь прислала нам приглашение, — сказал Ли Цзиндун и достал из-за пазухи карточку, передав её Чжэньнян.
Только что по дороге он встретил управляющего семьи Тянь, и тот вручил ему это приглашение.
Чжэньнян взяла карточку и увидела приглашение на собрание по испытанию туши, устроенное семьёй Тянь.
То, что семья Тянь именно сейчас проводила такое собрание, Чжэньнян вполне ожидала, это было нужно, чтобы создать шум и подготовить почву перед отбором податной туши.
Но то, что семья Тянь прислала приглашение именно ей, оказалось несколько неожиданным. Ведь с тех пор как в прошлые годы семья Тянь устроила дело с поиском иглы1, отношения между Тянями и Ли оставались плохими. А после помолвки Чжэньнян с Ло Вэньцянем, когда у семьи Тянь отобрали право на податную тушь, семьи Ло и Ли с Тянями можно было считать уже настоящими врагами.
— Что задумала семья Тянь? — спросила Чжэньнян, глядя на дядюшку.
— Слышал, на этот раз семья Тянь будет испытывать тушь, сделанную по образцу туши «Сухэ» императора Хуэйцзуна эпохи Сун. В те годы именно семья Ло главным образом занималась этой тушью. Жаль только, с семьёй Ло случилась беда, и семья Тянь приняла дело в свои руки. Всё это время они продолжали исследования. Теперь, похоже, считают, что довели её до совершенства, — холодно сказал Ли Цзиндун.
— Ха, семья Тянь на этот раз и правда вложила немало сил, — сказала Чжэньнян.
Тушь «Сухэ» из сунского Хуэйчжоу была когда-то куплена цзиньским императором Чжан-цзуном2: за один лян туши давали целый цзинь золота. Люди того времени называли тушь «Сухэ» — «тушевым демоном». Слава у неё была нешуточная.
А на самом деле, если семья Тянь собиралась выставить тушь «Сухэ» на отбор податной туши, это было несправедливо.
Масло сухэ, которое использовалось для туши «Сухэ», относилось к заморским благовониям. До снятия морских запретов при дворе существовало чёткое письменное постановление: простому люду запрещалось пользоваться заморскими ароматами, а если среди народа кто-то покупал или продавал такие благовония, его ожидало суровое наказание. Семья Тянь могла применять масло сухэ лишь потому, что обладала правом поставлять податную тушь.
Теперь, хотя запреты и были открыты, это «открытие» пока оставалось только пробой, а первая флотилия, отправившаяся за море, до сих пор не вернулась. Поэтому придворные запреты, касавшиеся подобных вещей, ещё не были отменены.
А семья Тянь, само собой, именно благодаря своему положению поставщика податной туши имела право изготавливать тушь «Сухэ». Хотя теперь у Тяней уже отняли этот статус, на деле их торговля тушью с двором всё ещё продолжалась. Ведь прежние заказы невозможно было просто отменить; к тому же сейчас семья Сюй посредничала за кулисами. При таком положении дел пользоваться маслом сухэ для Тяней не составляло проблемы.
Иначе говоря, в этот момент, кроме семьи Тянь, ни одна другая тушечная мастерская попросту не имела права изготавливать тушь «Сухэ».
А тушь «Сухэ», благодаря дорогим и редким материалам, даже при чуть уступающем мастерстве изготовления всё равно стояла выше прочей туши по ценности. Значит, и оценка её неизбежно оказывалась бы завышенной.
Чжэньнян слегка взмахнула приглашением в руке. Теперь она поняла, что семья Тянь прислала приглашение семье Ли — и это был неприкрытый, дерзкий вызов.
— Именно так, — Ли Цзиндун, разумеется, тоже понимал все закулисные ходы. Лицо его оставалось холодным.
— Кстати, дядюшка, вы знаете, кого семья Тянь на этот раз пригласила испытателями туши? — снова спросила Чжэньнян.
— Тянь Ичжу, наставник хуэйчжоуского конфуцианского училища. И Сунь Кэхун, сын министра церемоний Сунь Чэнъэня, — ответил Ли Цзиндун.
Такие сведения семья Ли, конечно, не могла не разузнать. Вообще-то Чжэньнян давно следовало бы знать об этом, просто в последнее время они с дедушкой всей душой были погружены в тушь «Люхэ саньцай», и ей было не до подобных новостей.
Тянь Ичжу и семья Тянь изначально принадлежали к одному роду; он всегда выступал испытателем туши для Тяней. В этом не было ничего неожиданного.
А вот Сунь Кэхун немного удивил Чжэньнян.
Сунь Кэхун — не говоря уже о том, что его отец был министром церемоний, — сам по себе являлся крупным коллекционером. Кроме того, он был искусен в технике инкрустации, особенно глубоко изучал сунскую инкрустацию. Так называемая техника сунской инкрустации заключалась во вкраплении золотой и серебряной проволоки в бронзовые и железные изделия.
Изучая эту технику, Сунь Кэхун к тому же усовершенствовал её: серебряной нитью он выкладывал узор «возвращающегося грома»3 и кайму из благовонных трав, а затем той же серебряной нитью выполнял хвалебные надписи малой печатью4, встраивая их в кистедержатели, шкатулки для тушечниц и ароматические подносы. Эти вещи стали самыми драгоценными ремесленными изделиями тогдашнего округа Сунцзян.
Современники наперебой хотели их купить — и всё равно не могли достать.
В будущей жизни дедушка Чжэньнян как раз хранил одну такую шкатулку для тушечницы — вещь чрезвычайно ценную.
К тому же Сунь Кэхун страстно любил вино и гостей. Люди того времени отзывались о нём так:
«Страсть его к гостеприимству известна к востоку от Янцзы; следы обуви у его дверей — словно облака; в беседах и смехе рождается ветер; на пиру винные сосуды не пустеют до самой старости».
У такого человека влияние, разумеется, было совсем незаурядным. И уж во всяком случае, подобную персону семья Ли пригласить не могла.
— Семья Тянь на этот раз полна решимости взять своё, — с некоторой беспомощностью сказал Ли Цзиндун.
— Дядюшка Цзиндун, моя семья Ли тоже полна решимости победить. Раз так, я сначала схожу взглянуть на тушь «Сухэ» семьи Тянь, — твёрдо сказала Чжэньнян.
Её слова о решимости были сказаны вовсе не для красного словца. Во-первых, она верила в семейную тушь Ли «Люхэ саньцай».
Во-вторых, если говорить только о туши «Сухэ» семьи Тянь: раз уж Тяни сейчас так усердно создают ей славу, значит, именно эта тушь должна стать главным козырем семьи Тянь в отборе податной туши. Но Чжэньнян считала, что в нынешнее время участие Тяней с тушью «Сухэ» окажется тем самым случаем, когда «успех от Сяо Хэ — и поражение от Сяо Хэ».
Верно, семья Тянь восстановила рецепт туши «Сухэ» императора Хуэйцзуна эпохи Сун. Это, безусловно, могло приковать все взгляды. Но не стоит забывать, что цена этой туши слишком высока. Ныне императору стоит захотеть приобрести что-нибудь для наложниц заднего дворца, как Министерство финансов один доклад за другим подаёт наверх: денег нет. А податная тушь — это тушь, которой пользуются все ведомства и ямэни двора.
Если потребуются такие огромные расходы, разве у императора не возникнет собственных мыслей?
Одной фразой — «расточительство народного достояния» — тушь «Сухэ» семьи Тянь можно будет придавить намертво.
Конечно, сейчас Чжэньнян не собиралась раскрывать это вслух. На собрание по испытанию туши у семьи Тянь она, разумеется, тоже пойдёт посмотреть. В конце концов, ей самой было весьма интересно увидеть рецепт туши «Сухэ» императора Хуэйцзуна эпохи Сун. А заодно взглянуть на тушь и кое-что понять — это уже просто попутное дело.
Ли Цзиндун кивнул. Раз семья Тянь прислала приглашение, не пойти было бы нелепо. Люди семьи Ли держались прямо и честно и никогда не робели перед чужой сценой.
- Дело с поиском иглы (征针 / zhēngzhēn) – ранее упомянутый эпизод с устроенной семьёй Тянь уловкой в деле плесневелой туши.
↩︎ - Цзиньский император Чжан-цзун (金章宗 / Jīn Zhāngzōng) – правитель чжурчжэньской династии Цзинь; в культурной традиции упоминается как ценитель изящных вещей, включая драгоценную тушь.
↩︎ - Узор «возвращающегося грома» (回纹 / huíwén) – традиционный геометрический меандровый орнамент, напоминающий непрерывно повторяющийся завиток; часто использовался в декоративном искусстве.
↩︎ - Малая печать (小篆 / xiǎozhuàn) – древний стиль китайской письменности, стандартизированный при Цинь; в позднейшие эпохи ценился как торжественный и декоративный шрифт.
↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
