— Хм, тут и говорить нечего, наверняка это тот мерзавец Ван Цзиньцай мутит воду, — выслушав мать, Чжэньнян сердито сжала губы.
— А то нет? Твоя тётушка и сама всё понимает. Только беда в том, что Жунь-гэ сейчас как раз в таком возрасте: скажешь, разумный — ещё не разумный; скажешь, ничего не понимает — кое-что уже понимает. Да и между отцом и сыном всё равно есть кровная связь, которую так просто не перережешь. По-моему, если с этим делом плохо обойтись, Жунь-гэ ещё в будущем станет нам врагом, — Чжао вздохнула.
— Станет врагом — и пусть! Я его боюсь, что ли? — сердито буркнул стоявший рядом Сигэ.
Обычно они с Жунь-гэ играли очень дружно, но на этот раз Жунь-гэ основательно ударил по его самолюбию, и у Сигэ внутри всё кипело от обиды.
— Ах ты паршивец, какой храбрый стал! Я тебя ещё не проучила — всюду дерёшься, всюду неприятности ищешь. Вот вернёмся домой, тогда береги собственную шкуру, — Чжао сердито шлёпнула Сигэ несколько раз.
— Матушка, да где это я неприятности ищу? — Сигэ втянул шею, попытался было оправдаться, но тут же замолчал. Послушно подхватил мать под руку и принялся улыбаться ей, всячески заискивая.
Глядя на него, Чжэньнян невольно приподняла уголки губ. Характером Сигэ больше всего походил на отца: в нём была та же бесшабашная, упрямая жилка — чуть что не по нему, сразу лез драться. За это он не раз получал от матери.
Но, улыбнувшись, Чжэньнян снова нахмурилась. Дело с Жунь-гэ, если с ним не разобраться как следует, и правда могло стать большой головной болью.
Впрочем, тогда она поступила прямо и открыто. Даже если Жунь-гэ ненавидит её, совесть Чжэньнян чиста. К тому же Жунь-гэ всё равно вырастет. Стоит ему стать немного старше, и кое-какие вещи он сам сможет понять. Значит, слишком уж зацикливаться на этом не стоит.
Что Чжэньнян не могла понять, так это другое: чего именно добивается Ван Цзиньцай, распространяя перед Жунь-гэ такие слухи? Если сказать, что Ван Цзиньцай действует из отцовской заботы, Чжэньнян не поверила бы ни на миг. В прошлой жизни Ван Цзиньцай вообще не держал Жунь-гэ в глазах. А значит, нынешние его поступки непременно продиктованы каким-то расчётом.
Только чего он хочет, Чжэньнян всё равно не понимала.
Ведь было совершенно очевидно: как бы Жунь-гэ ни шумел, семья Ли всё равно не позволит Ван Цзиньцаю вернуться. Тем более рядом с ним теперь ещё и супруга Су.
Если же говорить о том, что он снова зарится на тушь Ли, то одним Жунь-гэ тут ничего не добьёшься.
Во-первых, Жунь-гэ ещё мал. Во-вторых, шестая ветвь семьи Ли теперь вообще никак не связана с тушечной мастерской.
После той истории с Ван Цзиньцаем Шестому дедушке, конечно, было стыдно, и он вывел из мастерской последние доли, которые оставались у него на руках. Теперь между мастерской и шестой ветвью Ли нет никакой связи. Какой же толк Ван Цзиньцаю строить расчёты на Жунь-гэ?
Неужели этот мерзавец просто пришёл, чтобы досадить семье Ли? Но если так, остальным Ли от этого ни жарко ни холодно, а в конце концов пострадает только Жунь-гэ. Неужели Ван Цзиньцай специально явился, чтобы довести собственного сына до того, что тому не останется места в семье Ли? Это тоже не сходилось.
Чжэньнян думала некоторое время, но мысли спутались в клубок. Она только потёрла лоб. Ладно, пока не стоит за это хвататься. Лучше наблюдать, что будет дальше.
Так трое из семьи Ли вернулись домой. Чжао снова поговорила с бабушкой и невесткой Чжэн о тётушке Цзиньхуа и Чангэне. И бабушка, и госпожа Чжэн сочли этот вариант хорошим. Несколько женщин договорились завтра сходить к Седьмой старшей госпоже и обсудить всё с ней. Всё-таки один раз они уже обожглись, а Чжао ещё и приняла поручение Шестого господина Ли, поэтому на этот раз следовало быть особенно осторожными.
Что до мнения Жунь-гэ — его, разумеется, все оставили без внимания.
Вечером Чжэньнян лежала в постели и долго не могла уснуть, ворочаясь с боку на бок.
Сначала она думала о деле Жунь-гэ, потом — о Ло Вэньцяне. Если судить по его пути, он уже скоро должен прибыть в Хуэйчжоу. А подумав о Ло Вэньцяне, Чжэньнян невольно вспомнила и Тянь Жунхуа. Теперь дурная слава женщины, «губящей мужей», в людских устах уже окончательно закрепилась за ней.
Так, думая одно за другим, Чжэньнян незаметно задремала.
Неизвестно, сколько прошло времени. В полусне её вдруг разбудил шум.
— Пожар! Пожар! Скорее тушить!..
Чжэньнян резко села на постели. Сердце у неё тоже внезапно забилось чаще. Восьмой месяц, высокий осенний воздух — пора сухости, ветра и летящей пыли. Если в такое время вспыхнет огонь, он может разом охватить целый квартал. Это была беда нешуточная.
Чжэньнян поспешно накинула одежду и встала. Сначала открыла дверь и спросила наружу:
— Жена Люцзиня, где загорелось?
— Чжэнь-гунян, кажется, у семьи Тянь, — отозвалась жена Люцзиня у лестницы.
— У семьи Тянь? Как у Тяней мог начаться пожар? — Чжэньнян, услышав это, тоже резко встревожилась.
Большая усадьба семьи Тянь находилась прямо за улицей Четырёх сокровищ. А вся та часть улицы была застроена деревянными домами. Да ещё ветер сильный. Если огонь разойдётся, может не уцелеть вся улица Четырёх сокровищ. А ведь тушечная лавка Ли тоже стояла там.
Теперь Чжэньнян заволновалась ещё сильнее. Она торопливо завязала одежду, обернула растрёпанные волосы куском синей ткани и бегом спустилась вниз. Затем вместе с отцом и старшим братом вышла из дома.
Когда они добрались до улицы Четырёх сокровищ, то увидели, что за ней, над большой усадьбой семьи Тянь, взметнувшиеся языки пламени уже озарили половину неба ярким, тревожным светом.
Одна только эта картина заставляла сердце сжиматься от страха.
— Как там? — спросила Чжэньнян у Ли Чжэнъяня, Второго брата из девятой ветви, который сторожил тушечную лавку.
В это время Ли Чжэньянь с несколькими приказчиками держали наготове вёдра и короба, полные воды: если огонь вдруг перекинется сюда, они сразу бросятся тушить.
К счастью, хотя картина перед глазами и пугала, было ясно, что пламя всё время удерживали в заднем дворе усадьбы Тяней. Не то что улица Четырёх сокровищ — даже главный дом семьи Тянь не пострадал от огня. Похоже, пожар у Тяней всё же сдерживали неплохо, ветер был сильный, но признаков, что пламя начнёт расползаться, пока не было.
Только странно было другое. Хотя огонь не распространялся, у Тяней он разгорался всё яростнее, языки пламени взметались всё выше, а водяной насос, присланный из ямэня, всё никак не начинал тушить. Что это значило?
— Что происходит? Водяной насос уже привезли, так почему огонь не тушат? — глуховатым басом спросил Ли Далан у стоявших рядом.
Большинство только качали головами.
И как раз в этот момент подошло несколько человек. Следом по толпе прокатился гул пересудов.
— Что? Тянь-гунян… погибла, сохранив верность жениху?!
Именно эти слова главным образом и передавались в толпе.
Чжэньнян, стоявшая в стороне, услышав это, тоже оцепенела. Она предполагала, что Тянь Жунхуа, как и она когда-то, может навлечь на себя славу женщины, губящей мужа. Но никак не думала, что Тянь Жунхуа решит покончить с этими слухами таким способом.
— Ай-я, кто же это придумал? Слишком жестоко, — кто-то в толпе сокрушённо вздохнул.
— А тут и спрашивать нечего. Либо это задумка семьи Сюй, либо та Чуньчжи не могла терпеть Тянь-гунян и вынудила её пойти по этой дороге, — тут же раздался чей-то возмущённый голос.
— Нет, не так. Это сама Тянь-гунян потребовала. В ямэне всё уже давно приготовили. Даже почётную грамоту для добродетельной женщины уже написали, — сказал кто-то ещё.
Услышав это, несколько учёных-наставников неоконфуцианского толка в толпе закивали, покачивая головами, и стали громко хвалить:
— Героическая верность! Преданность и долг!
Но несколько женщин втайне презрительно фыркнули:
— Какая к чёрту героическая верность и долг…
А Чжэньнян в этот миг чувствовала только холод.
Неважно, вынудили Тянь Жунхуа, или она сама этого потребовала. В любом случае сейчас у Чжэньнян по всей спине шёл мороз. Когда она только пришла в этот мир, ей тоже грозила сцена принуждения к смерти во имя верности. Только тогда родные были единодушны и вместе защитили её; в конце концов госпоже Тянь не удалось добиться своего. Поэтому Чжэньнян так и не успела по-настоящему ощутить жестокость этой смерти за добродетель.
Даже когда она слышала историю бабки Чоу, сердце её сжималось от жалости, но это всё равно не могло сравниться с потрясением от того, что она видела сейчас собственными глазами.
Жизнь очень тяжела.
Но порой она оказывается и очень лёгкой — такой лёгкой, что один напор слухов способен разбить её вдребезги.
Думая об этом, Чжэньнян невольно сжала кулаки. Пальцы впились в ладони до боли.
А в это время давно обрушившаяся башня лежала грудой обгорелых балок и сломанных стен, похожая на могилу. В воздухе клубились тысячи частиц пепла и пыли, душные настолько, что человеку становилось трудно дышать.
И вдруг из толпы донеслось короткое лошадиное ржание.
Не зная почему, Чжэньнян сразу посмотрела туда.
Под карнизом одной торговой лавки на ветру раскачивался фонарь с надписью «Лавка Чэн». Ло Вэньцянь стоял под этим фонарём, держа коня за повод. Свет колыхался вместе с фонарём, и лицо Ло Вэньцяня то проступало из темноты, то снова тонуло в ней. Его взгляд всё время был устремлён на огонь; в отблесках пламени глаза казались ясными и прозрачными.
Ло Вэньцянь держал коня, на седле лежали дорожные узлы, а весь он был покрыт пылью пути. Очевидно, он только что прибыл.
Словно почувствовав взгляд Ли Чжэньнян, Ло Вэньцянь вдруг поднял руку и поманил её.
Чжэньнян глубоко вдохнула и пошла к нему сквозь толпу. Подойдя, они невольно крепко взялись за руки.
Плечом к плечу они подняли головы к небу.
Небо было густо-чёрным, а дым — серым. Он окутывал всё, словно туман или лёгкая мгла, и ночной ветер подхватывал его, развевая, как край длинной юбки. Будто это уходила прочь сама Тянь Жунхуа.
Чжэньнян повернула голову и посмотрела на серьёзное лицо Ло Вэньцяня. В душе у неё вдруг стало как-то нехорошо.
Только теперь Чжэньнян поняла, что на самом деле сердце у неё очень маленькое.
И потому она попыталась высвободить руку из ладони Ло Вэньцяня, собираясь уйти. Не видеть — и не тревожиться.
Но Ло Вэньцянь крепко удержал её руку.
— Отпусти, — Чжэньнян рассердилась.
Ло Вэньцянь всё так же крепко держал её, а его взгляд, обращённый на Чжэньнян, был чистым, сдержанным, серьёзным и упрямым.
И вдруг Чжэньнян поняла, что он хочет сказать этим жестом.
Он держал её за руку, потому что, что бы ни случилось, они должны пройти жизнь вместе.
Просто потому, что жизнь слишком зыбка.
Чжэньнян больше не стала вырываться. Она подошла к Ло Вэньцяню и без всяких церемоний села на каменные ступени у края дороги. Ло Вэньцянь сел рядом. Только конь стоял в стороне, переступал копытами и время от времени шумно фыркал.
Прошло ещё немного времени. Дым и пепел в небе рассеялись, люди, собравшиеся поглазеть, тоже разошлись.
У Чжэньнян в глазах щипало. Ей не нравилось это чувство. Лучше вернуться домой, выспаться и надеяться, что завтра небо будет ясным на тысячи ли.
— Пойдём обратно, — сказала Чжэньнян и поднялась.
Но она сидела на ступенях, вокруг было темно, хоть глаз выколи, и каменную ступеньку она не разглядела. Поднимаясь, Чжэньнян оступилась и невольно вскрикнула от боли:
— Ай!
— Что с тобой? Дай посмотрю, — почти в тот же миг, как она подвернула ногу, Ло Вэньцянь подхватил её за талию, не давая ступне коснуться земли. На лице у него сразу появилось тревожное выражение.
Затем он помог Чжэньнян сесть и рукой осторожно ощупал её щиколотку.
Чжэньнян втянула воздух сквозь зубы. Щиколотка болела сильно, резкой, ноющей болью.
— Давай, я понесу тебя домой, — сказал Ло Вэньцянь и повернулся к ней спиной.
— Там же есть конь, разве нет? — Чжэньнян указала на ту смирную лошадь.
— Я хочу нести тебя сам, — очень серьёзно сказал Ло Вэньцянь.
Чжэньнян надула губы, а затем без всякой вежливости легла ему на спину.
И стоило ей прижаться к спине Ло Вэньцяня, как она сразу почувствовала исходящее от него тепло.
Оно вмиг прогнало прежний холод.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
