Мяо Цзин слегка замерла и пристально посмотрела на него.
Чэнь И выдохнул:
— Единственное, что я могу вспомнить о детстве, это то, как меня избили и я лежал на кровати, а ты встала среди ночи, чтобы напоить меня водой и приготовить яичный крем на пару… Каждый раз, когда вспоминаю об этом, во всем теле странное чувство — и кисло, и больно, и сладко, колет, прямо невыносимо…
— Раз ты помнишь, как я о тебе заботилась, то зачем тогда издевался надо мной, отбирал деньги на жизнь и съедал мои фрикадельки?
— Просто хотелось издеваться над тобой, — он перебирал её волосы с игривой улыбкой. — Ты выросла такой приметной, постоянно маячила у меня перед глазами, я просто не мог не смотреть на тебя. Видел, как ты уставишься на меня своими круглыми глазами — робкая, растерянная, рот приоткроешь и не знаешь, что сказать. На душе от этого почему-то становилось очень приятно. Но кто же знал, что ты такая глупенькая: ходила голодная и даже не догадалась пойти домой попросить денег. Такая же глупая, как в детстве, легко обидеть.
— Ты каждый вечер выходила из душевой после мытья, кожа белая, подобная луку, волосы мокрые, вода стекает… вся такая мягкая, будто только что вынутый из воды тофу, а от тебя пахнет мылом и шампунем. Знаешь ли ты, сколько парней тогда тайком заглядывались на тебя и говорили, какая ты красивая? Красивая-то красивая, но совсем как ребёнок — ни тело, ни лицо ещё не оформились. Я слушал, что другие болтают, и на душе было как-то противно…
— Потом ты выросла и правда стала ещё красивее, и училась так хорошо — сразу видно, из тех чистых и гордых девушек, в которых парни влюбляются втайне. Эх, в любом случае, с таким, как я, тебе не по пути. Когда Чэнь Либинь умер, я думал, мы больше не пересечёмся. Не ожидал, что твоя мать окажется такой жестокой и правда не вернётся. Честно говоря, если бы из той страховки мне выделили хотя бы пятьдесят или сто тысяч, то я бы смирился и как следует проводил бы вас обеих. В конце концов, это были деньги Чэнь Либиня, я не жадничал — мне бы хватило немного денег, чтобы пару лет пожить в своё удовольствие.
— Твоя мать сбежала с деньгами и бросила тебя — я был просто в бешенстве. Мне с самого детства ни в чём не везло, всякая дрянь и неудачи сыпались на мою голову. Почему же никто меня не пожалеет? Кому я что сделал? Я решил вообще не вмешиваться — делайте что хотите. Но кто же знал, что ты не уйдёшь? Прямо-таки привязалась ко мне. — Он вдруг рассмеялся, глаза заблестели, как обсидиан. — Ты ещё и задабривать меня вздумала: сама стирала мне вещи, готовила… Как я мог позволить какой-то девчонке так просто вертеть собой? Я ожесточил сердце и решил не помогать — это и не входило в мои обязанности. Вот только не думал, что ты такая упрямая и глупая. Если нет денег и голодаешь, язык отсох сказать? Шла бы к учителям, в гражданскую администрацию, на телевидение — родственников искать. Неужели в наше время дадут ребёнку умереть с голоду дома? А ты будто чего-то ждала свыше, ждала, чтобы повиснуть на мне.
Мяо Цзин слушала его рассказ о прошлом, и её глаза невольно наполнились слезами, она шмыгнула носом.
Чэнь И обхватил её шею и притянул алые губы к себе. Их губы сомкнулись, дыхание переплелось; они впитывали нежность и трепет, нежно лаская языки друг друга. Когда дыхание стало прерывистым, они медленно отстранились, постепенно успокаивая чувства.
Он откашлялся и продолжил:
— Я вовсе не такой добрый. Тогда мне хотелось подразнить тебя. Нравилось видеть, как ты кусаешь губы, глаза на мокром месте, но ты из последних сил держишься и не сдаёшься. Глядя на это, я чувствовал, как что-то начинает царапать сердце и скрести печень. Следовать за мной не так-то просто — сначала я решил тебя припугнуть. Замыслы у меня были скверные: я потащил тебя воровать. Видел, как ты побледнела от страха, но при этом в тебе чувствовалась гордость — ты не такая, как мы, мелкие сошки. А то, чему я учил тебя потом — собирать утиль или еду с истекающим сроком годности… об этом я никому никогда не говорил. В детстве иногда хотелось чего-нибудь вкусного, набегаешься на улице, есть охота, а в карманах пусто — вот и придумывал способы набить живот. Мужчине важно держать лицо, если бы мои друзья узнали — было бы стыдно. Но мне было даже приятно, словно делишься с кем-то секретом. Я только с тобой одной таким занимался. Всё равно ты видела, как меня дома били и как я позорился, так что для своих — неважно.
— Вот видишь, и стала «своей». Но всё равно было неловко: таскать за собой девчонку-подростка… и не сестра вроде, и не друг, непонятно что, какая-то маленькая жалкая бутылка с маслом. Я и сам был в замешательстве. Но всё же я тебя прикрывал, и если тебя обижали — это было моим делом. В общем, никто не смел переходить мне дорогу, иначе я бы и за нож взялся.
Вспомнив те бунтарские времена, он невольно захотел закурить. Его пальцы поглаживали её губы.
— Мы договорились, что ты уедешь после средней школы. Девочке в четырнадцать-пятнадцать лет уже пора иметь своё мнение. Учишься хорошо, красивая — везде тебе будут рады, незачем оставаться со мной. Я ведь просто прожигал жизнь, не зная, что буду есть завтра, и не был уверен, что смогу тебя прокормить. Когда я привез тебя на вокзал, то хотел сразу развернуться и уйти, но ноги словно к земле приросли. А вдруг? Вдруг ты не хочешь уезжать? Вдруг ты захочешь остаться? Я и правда не ожидал, что, прождав несколько часов, увижу, как ты выходишь с рюкзаком. Моё сердце поднялось к самому горлу, и в глубине души я был по-настоящему рад. Хе, теперь со мной кто-то будет, дома всегда будет еда, чистая одежда и кто-то, с кем можно поговорить. Это было так хорошо.
— Думал, прокормлю ещё три года, пока не поступишь в университет. К тому времени мы оба станем взрослыми и сможем сами распоряжаться своими судьбами. Но растить ребёнка — та ещё морока: и деньги нужны, и время, и силы. В первый год ты была вполне послушной, жила в общежитии, вела себя тихо и не доставляла проблем. Приходила домой по выходным пообедать, я давал немного денег — и всё. А когда я сломал ногу, ты крутилась вокруг меня, ухаживала, носила еду, массировала ногу… была ко мне добра до невозможности.
— Когда я закончил профтехшколу и устроился в ночной клуб, появились деньги, жизнь наладилась. Всё было хорошо: можно было вкусно поесть, купить приличную одежду. Казалось, наши отношения должны становиться всё душевнее, а жизнь — всё перспективнее. Но ты вдруг ударилась в протест: слова доброго не скажешь, вечно капризничала и искала повод для ссоры. Я тогда снова начал встречаться с девушками, и не было раза, чтобы ты мне не съязвила. Я даже гадал, не я ли дурно на тебя повлиял? Как девочка из элитной школы могла говорить такие бесчувственные вещи? Про то, что я путаюсь с кем попало и подцеплю заразу, про бесстыдство и грязь… А ведь я всегда держал язык за зубами и при тебе ни слова не говорил о делах в клубе. Твой классный руководитель звонил мне, говорил, что ты прогуливаешь уроки и сидишь в интернете. В тот год ты меня чуть до инфаркта не довела. Я правда боялся, что ты сойдёшь с верного пути и загубишь своё блестящее будущее из-за меня.
— Ты расцветала, становилась всё красивее. Каждый раз, когда я приходил в твою школу, стоило тебе встать у ворот, как взгляды всех парней устремлялись на тебя. Я тогда ещё думал, не стоит ли просветить тебя в делах пола. Кто знает, понимаешь ты что-нибудь или нет — про поцелуи, про постель… если вдруг что… от одних мыслей кожа на голове немела. Сам я жил в обратном ритме и редко бывал дома. Никогда не забуду ту полночь: по рации передали, что пришла какая-то красотка и в слезах ищет меня. Ребята шутили, не обрюхатил ли я девчонку и не сбежал ли. Я увидел тебя, стоящую у входа в пижаме и плачущую. В тот миг у меня в голове словно что-то взорвалось, всё тело онемело. Твоё личико было мертвенно-бледным, ты сказала, что кто-то взламывал дверь, чтобы сотворить недоброе… Мой разум словно застыл от этого грохота.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
