В пределах провинции Лань, носящей прозвище Столицы Вод, пролегает бесчисленное множество водных путей, и основным средством передвижения здесь служат лодки.
Несмотря на это, в семье Лань некоторые воины, во главе с Цю Ином и Тринадцатой принцессой, предпочитали верховую езду, чтобы совершенствовать искусство обращения с лошадьми. Больше всего на свете они ненавидели насмешки о том, что семья Лань сильна в морском бою, но слаба в сухопутном.
Однако в этот раз Цю Ин выбрал самый быстрый способ передвижения. Чередуя путь по суше и по воде, он воспользовался флотом «Божественная скорость» семьи Лань, который называли Драконьим богом, и в буквальном смысле прилетел в провинцию Лань.
Но Цю Ин не направился в Юйлун, столицу провинции.
Он держал путь в самую глубь, к таинственному ущелью Цзюцайцзян, окружённому труднопроходимым горным хребтом Юйлун. Цзюцайцзян — это не только название реки, но и обозначение всей местности, включая окрестности гор Юйлун.
Окружённое двенадцатью вершинами, покрытыми снегом круглый год, ущелье Цзюцайцзян брало начало из группы ста восьми озёр и болот. С давних времён эти земли считались священной обителью, и даже местные жители редко отваживались заходить в их глубины. Расположенные в провинции Лань, они всё же были священной территорией семьи Пяо, неподвластной даже властям провинции. Эти земли, прилегающие к древней деревушке, считались запретным местом, куда нельзя было войти без разрешения семьи Лань.
Мало кто знал, что главное поместье семьи Лань находится не в столице Юйлун, а именно в Цзюцайцзян.
Глава семьи Лань обычно оставался в Цзюцайцзян на лето. Хотя это можно было счесть простым желанием скрыться от зноя, поговаривали, что истинная причина крылась в союзном договоре, заключённом с королём Цан Сюанем ещё в те времена, когда семья Лань не управляла провинцией под фамилией одной из восьми цветных аристократических семей.
Добравшись до входа в Цзюцайцзян, Цю Ин немедленно сошёл на берег и в одиночку начал восхождение на крутые заснеженные горы.
Даже при всей выносливости Цю Ина, путь до усадьбы занимал целых два дня. Если бы он гнал во весь опор, то мог бы добраться и за день, но, проведя долгое время в равнинном Гуйяне, он рисковал подхватить горную болезнь. Чтобы тело привыкло к высоте, ему пришлось подавить нетерпение и потратить на дорогу два дня.
Цю Ин молча поднимался в гору, а во время привалов доставал и рассматривал белый платок, дарованный ему королём напоследок, и веер, который он так и не смог вернуть Чжу Цуй. Он вспоминал лицо Тринадцатой принцессы в тот миг, когда они прощались в Гуйяне.
— Простите меня, старший брат.
В тот момент она едва не плакала — должно быть, хотела заговорить о Сыма Сюне, который предстал перед ними в облике убийцы. Каждый раз, когда Тринадцатой принцессе хотелось плакать, она непременно упоминала имя Сыма Сюня, говорила о потере его правого глаза и о том, как его лишили права наследования. «Правда ли, что я могу выйти замуж за Сюня?» Когда она оставалась наедине с Цю Ином, то часто выглядела скованной и тревожной, без конца задавая этот вопрос и спрашивая, почему Цю-гэ её не винит.
— Я… я отняла всё у вашего драгоценного друга, почему же вы так добры ко мне?
Цю Ин отвечал ей, но не мог дать ответа на сам вопрос. Поэтому ему оставалось лишь крепко прижать Тринадцатую принцессу к себе.
В том, что случилось с Сюнем, не было ни капли её вины.
И всё же это стало для Тринадцатой принцессы достаточным поводом, чтобы винить и истязать себя. Прежде чем она сможет понемногу преодолеть это и найти в себе силы жить дальше, наверняка что-нибудь произойдёт.
— Старший брат, старший брат! Сюнь не виноват. Это всё я!!
Пять лет назад бледная Тринадцатая принцесса кричала и плакала, и её голос до сих пор эхом отдавался в ушах Цю Ина.
Цю Ин всем сердцем любил младшую сестру, с которой они выросли вместе с Сюнем.
Но стоило ему вспомнить о Тринадцатой принцессе, как перед глазами всегда всплывало её лицо, готовое вот-вот разрыдаться.
Внезапно Цю Ин быстро окинул взглядом окрестности.
Его взор стал острым. Цю Ин немедленно поднялся и продолжил путь.
Так наступило утро третьего дня.
Хотя уже стояло лето, высоко в горах всё ещё было холодно, и изо рта вырывался белый пар.
Внезапно горизонт распахнулся. Представшая перед ним безбрежная синева создавала иллюзию, будто он оказался прямо в небе.
Это было озеро Цанху, известное своей обширной водной гладью и расположенное выше всех прочих озёр Цзюцайцзян.
Утром и вечером, когда ветер стихал, бескрайняя синяя поверхность озера становилась похожа на драгоценное зеркало, уходящее за горизонт. В озере, где не было ни единой волны, теперь отчётливо отражалось летнее небо и горы, окружавшие Цанху. Впереди величественно возвышалась гора Лунмянь — одна из вершин хребта Волун, чей пик был круглый год укрыт белым снегом, словно преграда всему миру.
Цю Ин замер, заворожённый пейзажем, а затем направился к главному поместью семьи Лань на другом берегу.
Эта усадьба, притаившаяся в кольце гор Волун, была маленькой и скромной. Она не шла в сравнение ни с официальной резиденцией в столице провинции, замком Хухайчэн, ни даже с поместьем Лань в Гуйяне. Изначально это было святилище, охранявшее Цзюцайцзян. Его тщательно ремонтировали и поддерживали каждый год, но говорили, что фундамент и каркас сохранились в первозданном виде ещё со времён короля Цан Сюаня. Неизвестно, правда это или нет, но одно было бесспорно: единственным достоинством этой ветхой усадьбы была её прочность. Пожалуй, никто и подумать не мог, что глава семьи Лань проводит здесь лето.
Но Цю Ин очень любил этот дом, ведь только здесь можно было скрыться от назойливой родни, совершенно не касаться дел клана и вволю наслаждаться покоем.
Перед домом Цю Ин увидел своего самого младшего брата, Лун Ляня. Тот стоял здесь с таким видом, будто пришёл сюда ещё сто лет назад.
На нём всё так же был пёстрый наряд, но среди живописной природы Цзюцайцзян это облачение Лун Ляня, напротив, гармонировало с великолепным пейзажем.
— Цю-гэ, вы пришли.
Цю Ин не удивился. В это время года Лун Лянь тоже часто возвращался в Цзюцайцзян.
— Я вернулся, Лун Лянь.
— А… с возвращением.
Услышав, как Лун Лянь тихо произнёс «с возвращением», Цю Ин округлил глаза. Прежде тот лишь слегка кивал головой. Похоже, пока Лун Лянь был в провинции Ча, Сю Ли и Ду Инъюэ хорошенько его воспитали.
За один год Лун Лянь стал немного больше походить на человека, и Цю Ин искренне обрадовался, рассмеявшись.
Лун Лянь мельком взглянул на пояс Цю Ина.
— Меч ириса исчез.
— Что? Ты ведь и так должен знать. Я его вернул.
Цю Ин ответил просто и прямо. Лань Лунлянь был особенным — можно сказать, ходячим троном. Где бы он ни находился, он получал те же сведения, что и глава семьи Лань. И хотя Лун Лянь нечасто пользовался этой информацией, он наверняка знал обо всём, что происходило в столице.
Заметив, что Лун Лянь хочет что-то сказать, но медлит, Цю Ин вдруг всё понял.
«Неужели Лун Лянь по-своему переживает за меня?»
Это осознание ударило по нему, словно гром среди ясного неба. Лун Лянь сопереживает кому-то?! Что же творится в мире.
Цю Ин почувствовал странный трепет. Такое чудо случается раз в триста лет. Раз уж он так изменился, то ничему больше не стоит удивляться. Какие ещё странности произойдут? Например, не погонится ли за ним знаменитая панда из Цзюцайцзян?
Представив это, Цю Ин не сдержался и рассмеялся.
Лун Лянь оставался беспристрастным, но было заметно, что он немного рассержен.
— А, прости, я заставил тебя волноваться. Спасибо за заботу, со мной всё в порядке.
Стоит немного посмеяться, и обстановка становится легче.
Цю Ин всё-таки целых девятнадцать лет был для Лун Ляня старшим братом и понимал значение этого выражения лица.
Подойдя ближе, он легонько постучал Лун Ляня по голове.
— Лун Лянь, не делай ничего лишнего. Это мои проблемы.
— Я понял. Раз уж гэгэ так говорит. Кстати, вы ходили к Сюэ-гэ?
— Да, в это время он должен быть здесь.
— Сюэ-гэ здесь нет, зато невестка Юй Хуа на месте.
Цю Ин мгновенно замер и застыл как вкопанный.
А затем резко развернулся всем телом, собираясь уйти тем же путём, каким пришёл.
Лун Лянь тут же схватил его за край одежды.
— Куда это вы собрались, глупый гэгэ?
— Я загляну сюда лет через двести. С этой проблемой лучше разберись сам. Полагаюсь на тебя, диди!
Кажется, Цю Ин и сам не понимал, что за чепуху несет его сорвавшийся с цепи разум.
Лун Лянь тоже оцепенел. До каких же пор этот гэгэ собирается бегать от проблем?
— Забирать свои слова назад — это слишком жалко, глупый гэгэ!! Ты после такого всё ещё считаешься моим гэгэ? А ну, наберись решимости. Не хочешь, чтобы я специально для тебя исполнил импровизацию «Мелодия бодрого мужества»?
— Это должна быть «Мелодия великого мужества». Спасибо за лишние слова, из-за которых мне теперь хочется вернуться. Я вернусь в любом случае. Даже если с неба посыплются копья, поросята или панды. Что бы ни случилось, я вернусь.
— Цю Ин, я приготовила на завтрак много твоих любимых блюд. Ты уже уходишь?
Сердце Цю Ин едва не остановилось.
— С возвращением, Цю Ин. Я так ждала твоего приезда в родные края.
Этому голосу невозможно было противиться. Цю Ин зажмурился и медленно обернулся.
Жена его старшего брата, которую он не видел много лет, встретила Цю Ин всё той же сияющей улыбкой, напоминающей свежеприготовленную яичницу, словно они расстались только вчера.
Невестка Юй Хуа.
Предатель Лун Лянь, бросив сбивающую с толку фразу: «Природа взывает к звукам моей флейты», сбежал в горы. В этот миг Цю Ин ощутил к диди бесконечную жажду расправы.
(Ну погоди у меня, Лун Лянь. Я обязательно вытряхну всё твоё грязное бельё перед мисс Сюли и Ду Инъюэ).
В этой усадьбе было мало людей, даже членов семьи — сущие крохи. С тех пор как Юй Хуа стала женой Сюэна, сюда лишь раз в три дня приходила местная старушка, чтобы подзаработать и помочь с готовкой. Юй Хуа старалась всему научиться сама и теперь уже многое умела.
Трое старших братьев не слишком любили общаться с людьми. Юй Хуа знала об этом.
(Если подумать, она ведь тоже когда-то была деятельным человеком, стремящимся к рациональности).
Даже когда ворчливая экономка твердила, что выходить нельзя, иначе появятся веснушки, она отвечала: «В такую чудесную погоду зачем сидеть взаперти? Если запрещаешь выходить, приведи довод поубедительнее». После чего без колебаний выпрыгивала в окно. Затем она хватала поспешно выбежавшего вслед за ней Цю Ин и говорила: «Будешь моим охранником», делая его соучастником. Цю Ин когда-то был без ума от этой девушки, которая была старше него и могла с беззаботной улыбкой заявить: «Пусть меня и беспокоят веснушки, но дедушку-солнце я люблю больше, тут уж ничего не поделаешь».
В воздухе плыл аромат свежесваренного риса, в вазах стояли только что сорванные цветы. Безмятежное летнее утро, доносящиеся издалека мелодичные трели птиц — всё оставалось точно таким же, как в детстве, проведённом в этой усадьбе.
Цю Ин с облегчением выдохнул. К нему постепенно возвращалось спокойствие.
Увидев на тарелке золотистую яичницу, Цю Ин невольно улыбнулся.
— Она сладкая? Или нет?
— Сладкая! Только в этом я не уступлю Сюэна ни за что на свете.
Когда-то из-за слов Сюэна о том, что «сладкую яичницу и яичницей-то называть нельзя», разразилась настоящая яичная война. Пустяк, всего лишь яичница, как ни крути. Но Юй Хуа упорно готовила её сладкой. Каждый раз, когда Цю Ин видел её на столе, его сердце начинало бешено колотиться. Видеть, как обычно мягкий старший брат Сюэна обдаёт Юй Хуа ледяным взглядом, на который та отвечает улыбкой — этот миг был страшнее чего бы то ни было.
(? К слову сказать, не то чтобы Сюэ-гэгэ ничего не мог поделать с женой брата, скорее он при ней проявлял свою истинную натуру).
Впрочем, на день рождения Сюэна она готовила несладкую яичницу.
Цю Ин удивился. Раньше она ни в чём не уступала, что же изменилось? Юй Хуа негромко произнесла:
— Потому что Сюэна как-то раз съязвил, что Цю Ин годами не возвращается домой именно из-за твоего упрямого желания готовить сладкую яичницу…
— А? Как он… как он мог так ворчать?!
Даже если он затаил обиду, это уж слишком мелочно.
— Сюэна всегда был таким: с Цю Ин он был добр, а надо мной подшучивал.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
