Треск. Пламя дрогнуло, послышался звук горящего дерева.
Юй Шунь снял зимние сапоги и распустил волосы. Взяв кусок старой ткани, он вытер капли воды и сел в плетёное кресло, на котором сидел каждый день давным-давно. Та заветная слива всё так же стояла за окном, укрытая снегом.
В прошлом эта маленькая, но уютная обитель была для Юй Шунь целым миром.
— …………
Что именно он пробормотал, Юй Шунь и сам не понимал. Был ли это бред наяву или бред в ночном кошмаре. Одно он знал наверняка: в сущности, не было никакой разницы.
Отослав по пути стражу, этой снежной ночью он в одиночку пришёл к хижине, держа зонт и подсвечник. Когда та слива предстала перед его глазами точно в таком же виде, как в прежние времена, у Юй Шунь невольно закружилась голова.
В душе возникло обманчивое чувство, будто те десять с лишним лет после ухода из хижины были лишь призрачным сном.
Тогда, по требованию Ван Цзи, он неохотно покинул эту хижину, чтобы отправиться на государственные экзамены. С того самого дня всё и началось.
Острая боль внезапно пронзила грудь, заставив Юй Шунь яростно закашляться. При каждом приступе в самой глубине лёгких зудело и саднило, словно кто-то царапал их кончиками пальцев, но он к этому уже привык. Кашель утих, но в груди продолжали раздаваться неприятные хрипы. От сильного кашля тело разгорелось, выступил тонкий слой пота. Убирая прилипшие ко лбу длинные волосы, он невольно увидел свои костлявые, похожие на сухие ветки руки.
Глядя на такой облик, неудивительно, что любой счёл бы, что на лице Юй Шунь проступила печать смерти и жить ему осталось недолго. Внезапно это показалось ему смешным, и Юй Шунь невольно рассмеялся. Когда смех наконец утих, силы окончательно покинули его. Он бессильно откинулся в кресле, уронив руки вдоль подлокотников. Если бы он мог вот так уснуть и больше никогда не просыпаться, насколько легче бы стало.
— …………
Он смотрел в окно на занесённую снегом сливу. Плетёное кресло жалобно поскрипывало.
Об этой хижине и сливе он не говорил даже Линь. Однако изредка, действительно изредка, Юй Шунь мечтал о том, чтобы жить здесь вместе с Линь тихой жизнью только вдвоём. То была разбитая мечта, от которой он никак не мог отказаться.
…Просто хотелось привести её сюда за руку — быть может, в самом деле, только и всего.
С самоироничной улыбкой на губах Юй Шунь потянулся к длинным волосам, небрежно перевязал их и перекинул через плечо.
Однако всё закончилось. Даже этой мечтой он больше не мог обладать. Потому что Юй Шунь выбрал не безмятежный сон, а суровую реальность. Выбрал открыть глаза, улыбаться, предавать. И каждый раз, когда перед ним возникало перепутье, он всегда выбирал разлуку. Реальность, в которой нельзя оглядываться назад. Поглощённый чужими чувствами и интригами, Юй Шунь, тайно управляющий нитями, был изнурён морально. В то же время дремавшие прежде клетки начали пробуждаться и пульсировать. Даже горькая печаль, которую он ощущал на языке, превращалась для Юй Шунь в радость. Нечто совершенно противоположное покою, словно тот захватывающий трепет при переходе по канату — отчаянная жажда жизни. Вот что это было за чувство. Оно напоминало глубокое и приятное опьянение от вкуса доброго вина на кончике языка.
Этого чувства он никогда бы не познал, живи он мирно вместе с Линь в этой хижине.
Решено, хотя бы раз. Хотя бы раз стоит пожить по-настоящему. И это будет концом.
Юй Шунь лениво подтянул к себе трость. Это была гладко отполированная трость из дуба. С виду она казалась цельной, швов не было заметно. Но стоило Юй Шунь слегка коснуться её, как рукоять тут же отскочила, и изнутри выпал маленький свёрток из пурпурного шёлка. Юй Шунь некоторое время бессильно вертел его в руках, насмешливо улыбаясь.
Он вспомнил о пурпурном свёртке, который отдал Цзянь Ю. Передал ли Цзянь Ю этот свёрток королю?
Каждый раз, вспоминая о короле, он невольно усмехался. Юй Шунь и сам не понимал, почему он так смеётся. Просто всякий раз, когда он думал об этом нелепом короле, он не мог сдержать смеха.
Он убрал свёрток на место, и трость приняла прежний вид. Собираясь закрыть окно, он протянул руку.
Перед тем как закрыть раму, он снова посмотрел на заснеженную сливу. В этот раз чуть дольше.
Покидая эту хижину, Юй Шунь верил, что обязательно сюда вернётся и по возвращении ничего не изменится. Он думал, что куда бы он ни отправился, это будет лишь долгий отпуск… Однако он ошибался.
Его застывшая жизнь пришла в движение в тот самый момент, когда он ушёл отсюда. Юй Шунь всем сердцем любил эту хижину, эту сливу, смену времён года за этим окном, пейзажи, подобные картинам, написанным тушью, и мирные годы, проведённые за чтением книг. Но в то же время он понимал, что в такой жизни не было его самого. В этой хижине ничего не было. В конечном счёте, он просто не смог смириться с жизнью, в которой нет ничего. Ветер растрепал длинные волосы, закрыв его лицо.
В его сердце жило желание. Сейчас, пусть даже на мгновение, ему очень хотелось увидеть, как оно исполнится.
Даже если придётся поставить на кон остаток жизни. Кхе-кхе… Он снова закашлялся… Времени уже не осталось.
Послышались шаги. Юй Шунь прикрыл рот рукой, сдерживая кашель, и, опираясь на трость, выпрямился в плетёном кресле. Затем, чтобы встретить гостя, он изобразил на губах насмешливую улыбку.
— …Я так и знал, что ты явишься. Ты всё-таки неспокоен и хочешь прикончить меня, верно? Янь Шу.
— Это вполне в моём духе, не так ли?
Янь Шу элегантно стряхнул снег с волос и, чуть искривив уголки губ, улыбнулся.
● ● ●
С наступлением ночи пошёл мелкий снег. Цзянь Ю в нетерпении мерил шагами комнату на заставе Дунпо. Ему казалось, что маленький шёлковый свёрток, припрятанный у груди, становится всё тяжелее, и он внезапно остановился… Нет, не внезапно. Цзянь Ю горько усмехнулся про себя. С того дня, как Юй Шунь передал ему этот свёрток, его тяжесть росла с каждым днём. Так же, как и бремя на душе Цзянь Ю.
— Можешь передать его королю, можешь открыть сам, а можешь даже уничтожить или выбросить его — всё, что угодно. — Так тогда сказал Юй Шунь, улыбаясь.
Если бы он передал это королю раньше, изменилось бы что-нибудь? Покинув столицу Гуйян, Цзянь Ю не знал, сколько раз он задавал себе этот вопрос. Сомнения, колебания… в итоге он так и не смог передать этот маленький свёрток королю. С тех пор Цзянь Ю пребывал в бесконечной тревоге и раскаянии.
В этот момент послышались шаги. От одного этого звука бремя на душе Цзянь Ю значительно облегчилось.
— Цзянь Ю!
Это был голос короля. Цзянь Ю не знал, как давно не слышал его. Он думал, что король наверняка в унынии, но, к его удивлению, на лице того не было ни тени сомнения. Лишь при взгляде на его лицо сердце Цзянь Ю неистово забилось. Король числился пропавшим без вести целый месяц, и всё это время Цзянь Ю жил как живой мертвец. И вот теперь, когда он увидел его, в голове стало пусто, он даже не знал, что сказать.
— Где же вы были так долго, куда запропастились?
Угли в жаровне потрескивали и шипели. Цзянь Ю широким шагом направился к королю, сначала как-то растерянно улыбнулся, а затем тихо произнёс эти слова.
После небольшого отдыха на заставе Дунпо начальник области Гоу Юй, потирая морщины на переносице, произнёс:
— Итак, самый важный вопрос на данный момент… кто же станет следующим тайшоу округа Дунпо?
Граница между провинцией Хун и провинцией Цзы в основном представляет собой естественный барьер, образованный труднопроходимыми горными хребтами. Самым важным стратегическим узлом здесь является Великое ущелье Дунпо. Пройдя через это ущелье извне, можно увидеть самую обширную равнину провинции Хун, от которой местность расходится во все стороны. И наоборот, если выйти из провинции Хун через ущелье, на пути встретится множество горных крепостей, защищающих равнину Учэнъюань в провинции Цзы. В истории войны между провинциями Хун и Цзы чаще всего начинались у заставы Дунпо, а решающие сражения разворачивались на равнине Учэнъюань в провинции Цзы или на просторах Цанъу в провинции Хун. Цю Ин вздохнул.
— …Да, это место можно назвать передовой линией обороны провинции Хун. Поэтому, даже в шутку, нельзя позволить людям Ван Цзи занять пост префекта округа.
Среди нынешних префектов округов провинции Хун половина уже принадлежит к фракции аристократов. Если на пост префекта округа Дунпо будет выбран неподходящий человек, возникнет ситуация, когда провинция окажется зажата в тиски между внешним врагом в лице провинции Цзы и внутренним — в лице фракции аристократов. Шао Кэ повернулся к Гоу Юй.
— Гоу Юй-дажэнь, хотелось бы узнать, что думаете вы и чжоуму?
— Мы хотели бы сначала выслушать ваши мнения.
Шао Кэ горько усмехнулся. И Гоу Юй, и Лю Чжими говорили таким тоном, будто ответ Шао Кэ был им заранее известен.
— Я понял. В таком случае позвольте мне предложить свою кандидатуру: пусть пост префекта округа Дунпо займу я, как глава рода Хун.
После этих слов все присутствующие лишились дара речи. Лишь Гоу Юй и Цзян Ю ничуть не удивились. Цзян Ю кивнул, погрузившись в раздумья.
— Верно, я тоже считаю, что так будет лучше. Если глава рода Хун лично встанет на линию обороны, это будет равносильно тому, что весь род Хун официально заявляет о своей защите короля. Поскольку чиновники из фракции аристократов в разных частях провинции Хун находятся на её территории, они, конечно, не настолько глупы, чтобы враждовать с родом Хун, и потому не посмеют действовать опрометчиво. К тому же Шао Кэ-дажэнь обладает квалификацией гражданского чиновника… Кроме того, я слышал, что назначение прямого потомка рода Хун на заставу Дунпо имеет некий особый смысл.
— Особый смысл?
Лю Хуэй, склонив голову набок, посмотрел на Шао Кэ. По лицу Гоу Юй было видно, что он знает ответ.
— Да. Если прямой потомок рода Хун занимает пост префекта на передовой заставе Дунпо, это означает, что глава рода лично приказывает всем девяти ветвям семьи Хун сплотиться для защиты своего народа, земель и оборонительной линии провинции Хун, Лю Хуэй, Его Величество.
Глядя на выражение лица Лю Хуэй в этот момент, Шао Кэ сочувственно улыбнулся.
— Это не означает начала войны. Хотя любые вторжения и нападения будут решительно пресекаться, основным принципом остаётся стойкая оборона. Род Хун существует для защиты родного края и народа — в этом заключается гордость нашей семьи. Мы любим людей на этой земле и защищаем то, что должно быть защищено, потому что для нас это очень важная часть жизни. Даже если эта земля перестанет принадлежать роду Хун, наши чувства не изменятся. Хотя порой подобные мысли заходят слишком далеко, превращаясь в идеологию превосходства рода Хун, что вызывает недовольство центральной власти и провинциального управления.
Любить всем сердцем и оберегать то, что тебе дорого. Эти слова глубоко ранили Лю Хуэй. До сих пор смотрел ли он когда-нибудь так на страну и народ? Пожалуй, ни разу. Лю Хуэй крепко зажмурился.
…Вот он, ответ. Истинная причина, по которой Лю Хуэй должен оставить трон.
Гоу Юй, который всё это время сохранял невозмутимое лицо, безучастно пожал плечами и произнёс:
— …Что ж, стоит признать, именно поэтому жители провинции Хун в конечном счёте всё равно предпочитают полагаться на род Хун. Однако вы действительно готовы на это пойти? Статус префекта не так уж высок. Более того, он даже ниже нашего статуса в провинциальном управлении. Если назначение главы рода Хун префектом вызовет протест семьи против управления провинции, это доставит нам немало хлопот.
Эти слова заставили Лю Хуэй, Цзинь Лань и Цю Ин похолодеть от страха. Действительно, одно лишь смещение Ли Шэнь с должности привело к тому, что все чиновники из рода Хун разом отказались являться ко двору. Для людей Хун их род и его глава — самое важное в мире. Узнав, что глава рода Хун назначен префектом в приграничье, жители по всей провинции Хун, не дожидаясь реакции аристократов, могут первыми поднять восстание и выступить единым фронтом против такого решения.
— Вы правы. Конечно, будь сейчас мирное время, народ Хун ни за что бы не смирился с подобным. В конце концов, мы, люди рода Хун, не только высокомерны, но и обладаем деньгами и властью, так что наш характер, можно сказать, хуже, чем у саранчи. Просто представьте, что вокруг полно Ли Шэнь. Не так ли, Ли Цзянью-дажэнь?
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
