Прозрачная вода источника доходила ему до груди.
Она обвила руками его плечи, он прижимал её к себе, и их нагие тела плотно соприкасались. Тёплая, скользкая вода проникала повсюду, её ласковые струйки касались груди и спины, щекоча, словно пух, и она невольно улыбнулась.
Тёплый пар окутывал их, смягчая его резкие черты и заставляя тёмные глаза поблёскивать водяными искрами.
На снегу у края источника в беспорядке валялись их одежды и пояса. Золотая вышивка со знаком огня на длинной церемониальной набедренной повязке казалась ослепительно-яркой, словно собираясь растопить весь этот лёд и снег.
Она хотела помочь ему раздеться, но вместо этого он сам разорвал на ней форменное платье, не пощадив ни нижней рубашки, ни поясной повязки. Не в силах сопротивляться, она была беспомощно увлечена им в воду.
Она думала, что его властность — лишь прелюдия к страсти, но, оказавшись в воде, он стал нежен. Он просто прижимал её к своей груди и больше ничего не делал.
Долина была тиха и безмятежна. В ночном небе мерцало несколько редких звёзд. В покоях неподалёку всё ещё горел свет, его слабое сияние озаряло заснеженные склоны.
Всё было так прекрасно.
Так прекрасно, что она не могла поверить в реальность происходящего.
Но его сердце билось так сильно, а руки, обнимавшие её, были такими крепкими, что не верить было невозможно.
— Мэн Тинхуэй.
Её сознание затуманилось, когда она услышала его тихий голос.
— Ваше Величество?
Его взгляд не был по-обычному острым, наоборот, он был полон тепла, проникавшего в самую душу. Его ладонь скользнула вверх по её спине. Увидев, как она покраснела и, закусив губу, тихо застонала, он усмехнулся. Пальцами он коснулся шпильки в её волосах и одним движением вынул её, позволив длинным волосам рассыпаться по воде.
Её тело, полускрытое в тёплой воде, выглядело туманно и соблазнительно. Тёмные волосы на белой спине, белоснежный покров вокруг и алые губы, полные искушения.
Он смотрел на неё, его пальцы скользили, лаская уголки её глаз, изгиб бровей.
Для других она была несгибаемой, и ничто не могло поколебать её стремления подняться наверх. Но перед ним она была беззащитна, отдавая себя без остатка.
И эту её девичью слабость мог видеть только он.
При этой мысли уголки его губ снова изогнулись в улыбке. Он крепче обнял её за талию, поцеловал в щёку, затем в губы и снова позвал:
— Мэн Тинхуэй.
Она прикрыла глаза, утопая в его нежных прикосновениях. Его голос, как всегда, завораживал, лишая её сил.
— …Я здесь, — едва слышно ответила она.
— Дело в Люци… тебе пришлось нелегко, — тихо сказал он. — Ди Нянь днём доложил мне обо всём.
Она опустила ресницы и тихо кивнула.
— Тебе есть что мне сказать? — спросил он, внимательно изучая её лицо.
Находясь в Цинчжоу, она отправила в столицу доклад, в котором сообщала, что приказала казнить мятежников из-за их неискренней покорности, но не упомянула о своих тайных действиях. Судя по его тону, он, конечно, что-то подозревал. Он был слишком умён и проницателен, чтобы она могла его обмануть.
Но раз он спросил так, значит, не хотел уличать её, а лишь ждал, что она признается сама.
Поразмыслив, она в конце концов решилась.
— Всё, что я хотела сказать, уже изложено в моём докладе, — покачав головой, тихо ответила она. — Больше мне добавить нечего.
Он долго смотрел на неё, но ничего не сказал, лишь обнял её крепче.
Она уткнулась ему в грудь и закрыла глаза.
Что сделано, то сделано. Чем признаваться, что она пошла на хитрость и погубила тысячи гвардейцев ради исполнения его приказа, лучше пусть эта тайна останется в её сердце. Что бы ни случилось в будущем, это никак его не затронет. Зачем говорить?
Эти объятия были такими тёплыми. Ей этого было достаточно. Более чем достаточно.
Более десяти лет назад, в ту ночь, она так же прижималась к его груди, и тепло юношеского тела прогнало холод из её сердца. С тех пор она хотела только его. Всю жизнь — только его одного. И сейчас, получив толику его нежности, она чувствовала себя безмерно счастливой, словно это был величайший дар Небес.
— Ты не осуждаешь меня за жестокость? — вдруг спросил он.
— …Сначала я, быть может, и сомневалась в приказе Вашего Величества, — медленно покачала головой она, — но, оказавшись в уезде Люци, я поняла, что мятежники поистине не заслуживают прощения. Помиловать их — значило бы создать угрозу для всех северных гарнизонов. Ради блага государства жестокость не является пороком.
Его лицо стало серьёзным.
— Раз ты так думаешь, я спокоен, — тихо сказал он. — Когда на кону судьба Поднебесной, часто приходится принимать трудные решения. И заботясь о народе, без жестокости не обойтись…
Она не поняла, почему он вдруг заговорил об этом. В его голосе звучала такая серьёзность, словно за этими словами скрывался тайный смысл, которого она не могла уловить. Она лишь молча кивнула.
От горячей воды её кожа покраснела. Казалось, жар проникал в самые кости, и по телу разлилось беспокойное томление.
Она потёрлась щекой о его грудь.
— Ваше Величество…
— Тебе хорошо? — тихо отозвался он.
Она подняла на него влажные глаза, несколько раз шевельнула губами и наконец выдохнула:
— Хорошо. — И её руки начали беспокойно скользить по его телу.
Везде, где касались её пальцы, мышцы были твёрдыми и напряжёнными. Она отчётливо чувствовала его желание, но он лишь позволял ей ласкать себя, оставаясь неподвижным.
Ей стало жарко до головокружения. Вцепившись в его плечи, она поцеловала его, коснувшись его щеки ресницами, и снова открыла глаза, подёрнутые влажной дымкой.
— …Ваше Величество привезли меня сюда сегодня… правда только для того, чтобы полюбоваться снегом? — глухо спросила она.
В его глазах плескалась улыбка.
— …Правда, только чтобы полюбоваться снегом.
Она поджала губы, опустила голову и, прижавшись к нему, затихла.
Он не хотел её, а она сгорала от желания. Но она никогда бы не смогла сказать об этом. Мало того, что женщине стыдно говорить о таком, так ещё и её положение… разве могла она просить императора о подобном?
От одной этой мысли она мысленно выругала себя. Столько лет изучать мудрые книги, и к чему прийти? Раньше, когда её называли подлой фавориткой, можно было списать это на чужое невежество. Но сейчас все её мысли были именно о том, чем и занимаются такие фаворитки.
Внезапно она рассердилась.
— В тот день у стен Чунчжоу Ваше Величество жестоко обманули меня. Если бы я знала, что тот человек — правитель Поднебесной, я бы никогда не поступила так на экзаменах.
— Я тебя не обманывал, — приподняв бровь, возразил он.
— Как же не обманывали? Вы сказали, что вас зовут Хэ Ду!
— Мать-императрица и Пин-ван даровали мне двойное имя, это всем известно, — лениво усмехнулся он. — А фамилию Хэ я взял, следуя примеру отца в тайных поездках. — Он сжал её подбородок, и лицо его стало строже. — А вот ты, осмелившаяся произнести запретное имя, какого наказания заслуживаешь?
— Мать-императрица и Пин-ван также говорили, что, хотя у наследного принца и двойное имя, иероглиф «Ду» не является запретным, и людям не нужно его избегать.
Он рассмеялся, и тонкие губы изогнулись в красивой улыбке. Он поцеловал её, долго и нежно, а затем, коснувшись лбом её лба, хрипло прошептал:
— Произнеси моё имя. Я хочу услышать.
— Ваше Величество хочет моей смерти? — Щёки её пылали, а глаза ярко блестели. И хотя слова её звучали боязливо, в голосе не было и тени страха. Приблизившись к его уху, она быстро прошептала два слога: — …Ин… Гуа.
Он слегка вздрогнул, но улыбка не сходила с его губ, и в глазах плясали смешинки.
— Мэн Тинхуэй, ты и вправду не знаешь страха.
Но в груди у него разливалось тепло.
С самого детства никто, кроме его высокородных родителей, не смел называть его по имени. А этот иероглиф «Гуа»… сколько надежд и чаяний он нёс. Двадцать с лишним лет, днём и ночью, он думал лишь об империи. Когда ему было дело до личных чувств?
Но сегодня, в этот миг, он отчаянно хотел услышать своё имя из её уст.
Произнесённое ею, оно прозвучало легко и свободно, словно её чувства к нему — чистые, как снег, и ничем не обременённые.
И он больше не мог сдерживать себя.
— Я осмеливаюсь на такую дерзость, лишь полагаясь на милость Вашего Величества, — опустив глаза, тихо сказала она. — …Потому что я не знаю, в какой день этой милости лишусь. И тогда захочу, да не посмею.
Он взял её лицо в ладони, заставляя посмотреть на него. В глазах его полыхал огонь.
— Я никогда не был бесчувственным и лишённым желаний. Просто с детства я видел нерушимую любовь моих родителей, и не знал, сможет ли кто-то в этом мире пробудить во мне такие же чувства.
Она смотрела на него, ошеломлённая, не ожидая таких слов.
— Если я полюблю, — произнёс он, не сводя с неё глаз и слегка улыбаясь, — то Небо и Земля тому свидетели, а вся империя — залог. Мэн Тинхуэй, ты меня слышишь?
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
