Как только вышел «Указ о покаянии», весь Чуцзин трижды содрогнулся. В одно мгновение люди, желавшие нанести визит Дин-вану, потянулись к постоялому двору непрерывным потоком. Казалось, перед глазами уже возникла картина возрождения дома Дин-вана. Разумеется, никто и помыслить не мог, что Дин-ван не сумеет одолеть Ли-вана, а уж тем более, что Дин-ван вовсе не собирается участвовать в этой борьбе. Те же знатные люди, что уже взошли на корабль сторонников Ли-вана или семьи Лю, невольно втайне сокрушались, но поделать уже ничего не могли. Легко взойти на корабль, трудно с него сойти1 теперь, когда они хотели бы раскаяться, было уже слишком поздно.
В это время в императорском дворце, во дворце, Императрица Хуа сидела на фениксовом троне и, нахмурив изящные брови, слушала, как Лю-хуанцзы, преисполненный праведного гнева, рассказывал о несправедливостях, которые ему пришлось претерпеть во время оглашения указа. Глядя на этого разгневанного и полного злобы ребенка, Императрица Хуа с некоторым разочарованием покачала головой. Стоявшая рядом Сяньфэй Чжэн была разочарована не меньше, и когда Мо Жуйюнь, выкрикивая угрозы, потребовал, чтобы фухуан непременно их наказал, она не выдержала и отвесила сыну пощечину.
Лю-хуанцзы опешил от этого внезапного удара. Потирая щеку, он в оцепенении уставился на Сяньфэй Чжэн, не в силах вымолвить ни слова. Императрица Хуа вздохнула и тихо произнесла.
— Какой смысл бить его сейчас?
Все те годы, что Императрица Хуа провела под запретом в своих покоях, власть над внутренним двором находилась в руках Лю-гуйфэй. В том, что Лю-хуанцзы вырос таким, безусловно, была вина Лю-гуйфэй, строившей козни, но и Сяньфэй Чжэн, как родная мать, наверняка упустила что-то в его воспитании. Даже она сама, будучи Императрицей, эх…
— А-нян, почему ты меня ударила? — Лю-хуанцзы наконец пришел в себя и, негодуя, вопрошающе уставился на Сяньфэй Чжэн.
Его только что обидели снаружи, а а-нян не только не помогла ему выпустить гнев, но еще и подняла на него руку? Как мог Мо Жуйюнь, которого всегда баловали, вытерпеть такое? Видя, что сын совершенно не понимает ее намерений, Сяньфэй Чжэн не выдержала, слезы брызнули из ее глаз, и она, упав в стоявшее рядом кресло, горько зарыдала. Заметив состояние а-нян, Мо Жуйюнь поджал губы и пробормотал.
— Раз а-нян не хочет помочь мне, я сам пойду к фухуану. Фухуан меня любит, он обязательно мне поможет! Я схвачу того вонючего мальчишку из особняка Дин-вана, изобью его как следует и заставлю прислуживать мне!
— Замолчи! — Сяньфэй Чжэн побледнела от испуга, схватив Мо Жуйюня за руку, она сказала. — Дин-ван твой старший, а если судить по старшинству в роду, то даже Шицзы Дин-вана на поколение выше тебя. Слушай внимательно, что тебе говорят, и запоминай. Не смей болтать лишнего.
Но, Мо Жуйюнь и не думал ее слушать.
— Я, хуанцзы, с какой стати я должен их слушать! Я добьюсь, чтобы фухуан сурово их наказал! — с недовольством выпалил он.
Сказав это, он оттолкнул руку Сяньфэй Чжэн и бросился к выходу. Сидевшая на фениксовом троне Императрица Хуа, увидев это, помрачнела. Она с силой ударила по столу и сурово приказала.
— Задержать Лю-хуанцзы!
Когда Лю-хуанцзы перегородили путь, он, разумеется, пришел в ярость и начал угрожать смертью евнухам и гуннюй. Императрица Хуа холодно посмотрела на него и произнесла.
— Это Бэньгун приказала тебя остановить. Ты и Бэньгун собираешься убить? Уведите Лю-хуанцзы и присматривайте за ним. Если он сбежит, спрос будет с вас!
Мо Жуйюнь все же испытывал некоторый страх перед этой диму, которую видел всего несколько раз. Заметив, что она по-настоящему разгневалась, он не посмел больше буянить и послушно позволил увести себя во внутренние покои.
Императрица Хуа потерла переносицу и обратилась к Сяньфэй Чжэн.
— Перестань плакать. Дин-ван не станет сводить счеты с неразумным ребенком. Теперь ты сама видишь, подходит ли Жуйюнь для того места?
Сяньфэй Чжэн, смутившись, перестала плакать. Она была родом из скромной семьи и, узнав, что у ее сына есть шанс взойти на престол, а она сама может стать величественной хуантайхоу, конечно же, не смогла остаться равнодушной. Однако, глядя на нынешнее неразумное поведение сына… Проведя столько лет в дворцовых стенах, она все же обладала некоторой проницательностью. Стоило сыну один раз выйти из дворца, как он умудрился оскорбить всю семью Дин-вана, совершенно не понимая важности происходящего. С таким характером, даже если он взойдет на трон, то, боюсь, не продержится и нескольких дней, его погубят.
— У-у-у… Это все та негодница! Это она испортила моего сына. У-у-у…Императрица-няньнянь, вы должны восстановить справедливость для вашей служанки…
В этот момент Сяньфэй Чжэн всей душой возненавидела Лю-гуйфэй. Все эти годы император благоволил Лю-гуйфэй и доверил ей управление всем внутренним двором. Сяньфэй Чжэн, будучи матерью хуанцзы, видела сына едва ли пару раз в год, и теперь, когда его воспитали таким образом, ее мечты стать тайхоу были безжалостно разрушены. Как могла она не ненавидеть Лю-гуйфэй?
Императрица Хуа нетерпеливо махнула рукой.
— Довольно. Что толку говорить об этом теперь, когда все уже случилось?
Предложение Мо Цзинци после этого случая Императрица Хуа окончательно отвергла. С таким нравом, как у Лю-хуанцзы, что из него можно воспитать? Она могла пожертвовать собой ради императорской семьи, потому что была императрицей и вышла замуж за Мо Цзинци. Но она не могла ради императорской семьи и Мо Цзинци обречь на гибель весь род Хуа. Семья Хуа сделала для Великого Чу уже достаточно…
— Ваша служанка осознала свою ошибку, — Сяньфэй Чжэн, вытирая слезы, опустилась на колени. — Я не прошу для своего сына великих свершений, лишь бы он был в безопасности. Он неразумен, и это моя вина, я не сумела воспитать его как следует. Прошу Императрицу-няньнянь заступиться за Лю-хуанцзы перед Дин-ваном, умоляю, попросите их простить его.
— Поднимись, — вздохнула Императрица Хуа. — Я уже говорила, хотя Дин-ван и не из тех, кто отличается безграничным великодушием, он не станет гневаться на неразумное дитя. Позже, если мне удастся увидеться с Дин-ванфэй, Бэньгун переговорит с ней. Но тебе, действительно стоит серьезно заняться воспитанием Жуйюня. Стоит ему открыть рот, как он начинает рассуждать о чужом семейном воспитании, это недопустимо не только в императорской семье, но и в самом обычном доме.
Сяньфэй Чжэн поспешно поблагодарила ее, раз за разом заверяя, что непременно займется сыном. После этого она попрощалась с Императрицей Хуа и отправилась в задние покои, чтобы забрать Лю-хуанцзы. Глядя ей в спину, Императрица Хуа тихо вздохнула. Как долго она сама еще пробудет Императрицей? Сумеет ли Сяньфэй Чжэн воспитать Лю-хуанцзы, это, пожалуй, ее уже не касалось. Впрочем… по крайней мере ее Увэй в целости и сохранности живет на Северо-западе. Этого вполне достаточно…
Евнух, сопровождавший Мо Жуйюня для оглашения указа, вернулся во дворец и доложил, что Мо Сюяо отказался его принять. Мо Цзинци долго молчал и в конце концов бессильно махнул рукой, отпуская его. Евнух, словно получил великое помилование, поспешил удалиться. В то мгновение, когда он обернулся, чтобы прикрыть двери зала, он увидел, что в мрачном взгляде восседающего на троне правителя промелькнули небывалая жестокость и безумие. Сердце евнуха дрогнуло, и он поспешил тихо закрыть дверь.
После императорского указа подчиненные действовали весьма расторопно. Особняк Дин-вана был всего лишь опечатан, и из-за огромного влияния дома Дин на Великое Чу, Мо Цзинци не посмел за столь короткий срок передать это поместье кому-то другому. Поэтому, когда двери особняка вновь открылись, в нем лишь потребовалось провести уборку. Через два дня Мо Сюяо доложили, что Дин-ван и ванфэй могут возвращаться в свое поместье.
Мо Сюяо, разумеется, не стал церемониться. Этот особняк был наследием многих поколений предков Дин-ванов. И на протяжении почти двухсот лет он служил резиденцией правителей дома Дин. Даже когда он обосновался на Северо-Западе и оставил Особняк Дин-вана, Мо Сюяо по-прежнему велел тайно присматривать за этим местом, поэтому спустя шесть или семь лет весь особняк сохранился в превосходном состоянии. Когда семья из трех человек официально переехала в особняк Дин-вана, число желающих нанести визит, естественно, возросло. Это служило доказательством того, что прежний императорский указ не был пустым звуком, дом Дин действительно возвращался в Великое Чу и в столицу.
Хотя Мо Сюяо отклонял большинство просьб о посещении, некоторым гостям было невозможно отказать. В тот же день, когда они вернулись в особняк, после полудня стража доложила, что Да-чжан гунчжу Сифу и Гунчжу Чаоян просят аудиенции у ванъе. Про Гунчжу Чжаоян еще можно было промолчать, но Да-чжан гунчжу отказывать было никак нельзя. Пришлось пригласить их войти.
Да-чжан гунчжу Сифу сейчас было уже восемьдесят лет, и по сравнению с тем, что было несколько лет назад, она сильно постарела. Выглядела она неплохо, но здоровье явно было уже не тем. Поддерживаемая Гунчжу Чаоян и гуннюй, она медленно вошла. Мо Сюяо и Е Ли вместе с Мо Сяобао сразу же вышли навстречу.
— Да-чжан гунчжу.
Да-чжан гунчжу посмотрела на Мо Сюяо, который с совершенно седыми волосами и спокойным выражением лица стоял перед ней. На её испещрённом морщинами лице промелькнули душевная боль и утешение, и она с некоторой беспомощностью сказала, глядя на Мо Сюяо.
— Похоже, ты и впрямь до предела ненавидишь императорский дом, раз не желаешь признавать даже меня, свою тётю?
Мо Сюяо опустил глаза и всё же произнёс.
— Хуангуму.
Только тогда Да-чжан гунчжу обрадовалась. Её взгляд упал на стоявшего в стороне Мо Сяобао, глаза блеснули, выражая безграничную любовь.
— Это и есть Сяо Юйчэнь? Он на семь-восемь частей из десяти похож на тебя в детстве.
Гунчжу Чаоян с улыбкой сказала.
— Тётя, Чаоян кажется, что этот сяо-шицзы уродился даже более очаровательным, чем Сюяо в детстве.
Да-чжан гунчжу с улыбкой кивнула.
— И в самом деле так.
__________________________________________
- Легко взойти на корабль, трудно с него сойти (上船容易下船難, shàng chuán róng yì xià chuán nán) — образное выражение, означающее, что вовлечься в какое-либо дело (особенно опасное или сомнительное) просто, но выйти из него без последствий крайне тяжело. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
