Вечерние облака затянули небо. Дверь павильона Чжаовэнь со скрипом отворилась.
Инь Цин, сидевший за столом, невольно поднял голову. Увидев вошедшего, он на мгновение замер от удивления, а затем медленно встал.
— Я не знал о визите Вашего Величества. Прошу простить за непочтительность, — опустив глаза, произнес он.
Ин Гуа с невозмутимым лицом прошел вглубь комнаты и, бросив небрежный взгляд на свитки и книги на его столе, сказал:
— С тех пор как ты сдал экзамены, мы, кажется, ни разу не виделись наедине.
— Да, Ваше Величество, — склонив голову, почтительно ответил Инь Цин.
В следующее мгновение холодные ножны меча с силой уперлись ему в горло.
На его лице мелькнул страх, но он тут же взял себя в руки. Подняв голову, он без тени робости встретил взгляд Ин Гуа.
Глаза императора с радужками разного цвета были полны ледяной ярости. Казалось, даже если бы растаяли все ледники, им не удалось бы погасить бушующее в них пламя.
Ин Гуа медленно повернул запястье.
— Где она? — всего один вопрос.
От холодной стали Инь Цину стало трудно дышать, тело одеревенело, но он, сохраняя спокойствие во взгляде, лишь слегка покачал головой.
— Не знаешь или не хочешь говорить? — прищурился Ин Гуа.
Инь Цин опустил глаза.
— Не знаю, — с трудом выговорил он. — А если бы и знал, не сказал бы.
Меч в ножнах мгновенно был убран. Инь Цин согнулся, сотрясаясь от кашля, и долго не мог отдышаться.
— Значит, она и вправду узнала о своем происхождении. — Ин Гуа повернулся и, ловко подобрав полы одеяния, сел. — Когда она узнала? До отъезда из столицы или после? И кто ей сказал? — не сводя с него глаз, спросил он.
Во взгляде Инь Цина промелькнуло смятение, а затем досада. Он пожалел, что на мгновение растерялся и так легко во всем признался.
— Никто ей не говорил, — глухо произнес он после долгой паузы. — Она сама обо всем догадалась. Перед отъездом она спросила меня, и я, разумеется, не стал отрицать.
Взгляд Ин Гуа стал еще глубже. Хотя он и предполагал такой ответ, в груди все равно что-то сжалось.
«Мэн Тинхуэй…
Я и вправду тебя недооценил.
Но разве ты не недооценила меня?»
Инь Цин долго приходил в себя. Подняв голову, он увидел, что человек в роскошных одеждах сидит с суровым и отрешенным лицом. От прежней ярости не осталось и следа.
Он не мог понять его и, решившись, спросил:
— Как Ваше Величество обо всем этом узнал?
— Стоит поблагодарить вас за то, что вы искали ее следы в Чаоане, — с усмешкой сказал Ин Гуа, и его взгляд снова стал острым. — Иначе мои люди не смогли бы, пойдя по следу, так быстро выяснить ее происхождение.
Инь Цин замер.
Он не ожидал, что император узнал обо всем так давно.
Но если так, почему он ничего не предпринял? Почему продолжал осыпать ее милостями и позволил ей так высоко подняться при дворе?
— Жаль только, вы знали лишь то, что она дочь Мэн Хао, — вдруг скривил тонкие губы в холодной усмешке Ин Гуа, — но не знали, что именно я спас ей тогда жизнь и велел отправить ее в женскую школу в Чунчжоу.
Инь Цин снова был поражен. На его лице явно отразилось изумление.
— Боюсь, ты еще не знаешь, — продолжал Ин Гуа, — что теперь она сама признала себя предательницей, перешедшей на сторону врага. На севере все знают о ее позоре, и не позднее чем сегодня ночью об этом узнает и весь столичный двор. Тогда она навеки покроет свое имя позором и будет проклята народом.
Эти слова прозвучали как гром среди ясного неба. Инь Цин побледнел.
— Невозможно! — нахмурился он. — Когда она прибудет в Шучжоу, ее объявят наследницей престола Чжунъюань, и никто не посмеет считать ее предательницей.
— Значит, сейчас она направляется в Шучжоу? — помрачнев, спросил Ин Гуа.
Инь Цин запнулся.
— Не знаю, — стиснув зубы, ответил он.
— Месть за гибель страны и семьи для нее, безусловно, важна, — помолчав, холодно произнес Ин Гуа. — Но откуда тебе знать, как она печется о народе? — В его взгляде читалась насмешка. — Раз уж она сама признала себя великой предательницей, неужели ты думаешь, что она позволит вам разыгрывать карту с ее наследным статусом?
— Дело зашло так далеко, — с ледяным спокойствием ответил Инь Цин. — Как она сможет помешать объявить о ее происхождении всему миру? — Едва договорив, он изменился в лице. — Вы хотите сказать?.. — вскинув голову, спросил он.
Ин Гуа сидел не двигаясь. Он молчал, лишь безразлично смотрел на него.
— Невозможно, — повторял Инь Цин. — Невозможно, она никогда так не поступит…
Ин Гуа внезапно встал.
— Стража! — громко крикнул он.
Двое вооруженных стражников тут же вошли и, не говоря ни слова, повели Инь Цина к выходу.
Инь Цин не сопротивлялся. У самой двери он с трудом обернулся и бросил на императора последний взгляд. В его глазах наконец появилось смятение — но за себя ли он боялся или за Мэн Тинхуэй?
— Перед тем как я покину столицу и отправлюсь в поход, — подойдя на два шага, сказал Ин Гуа, не сводя с него глаз, — если ты назовешь мне ее маршрут в Шучжоу, я сохраню тебе жизнь.
Вступил в свои права восьмой месяц, и жара на севере понемногу спала.
Округ Линьхуай, по сравнению с Цзяньканом и Чаоанем, пострадал от войны не так сильно. За исключением нескольких крепостей на юге, захваченных мятежниками, северная часть, от Цзычжоу и Хуэйчжоу и дальше, в основном находилась под контролем гвардии Великой Пин.
Согласно плану Мэн Тинхуэй, Юэ Линьси вел ее на юг из Хуэйчжоу, через несколько областей, намереваясь у Чучжоу повернуть на запад, в округ Цзянькан, а оттуда — в Шучжоу.
Чтобы не привлекать внимания, Юэ Линьси и Мэн Тинхуэй переоделись братом и сестрой из богатой купеческой семьи. Сопровождавшие их десять солдат изображали слуг.
Ее чиновничье одеяние и прочие вещи давно были сожжены. Юэ Линьси специально купил ей наряд дочери из знатной семьи — легкое шелковое платье и тонкую накидку-бэйцзы алого цвета.
На каждой почтовой станции Юэ Линьси отправлял письмо. Она не знала, кому и куда он пишет, да и не интересовалась. Что бы он ни делал, она сохраняла вид полного безразличия.
Когда они приблизились к городу Чучжоу, с севера до них дошли слухи о ее предательстве. Юэ Линьси это сильно беспокоило, но она сказала:
— Что плохого в том, что меня считают предательницей? Так все будут думать, что я у Северной Цзянь, и гнев гвардии Великой Пин обрушится на них. Если же сейчас все узнают, что я наследница Чжунъюань, за нами погонятся гвардейцы, и разве это не создаст нам проблем? Как мы тогда сможем спокойно добраться до Цзянькана? А вот когда мы будем в Шучжоу, в окружении своих людей, тогда и объявим о моем статусе. Народ все поймет, и это будет самый верный план.
Юэ Линьси, выслушав ее, лишь вздохнул. Он счел ее слова разумными и больше к этой теме не возвращался.
Чучжоу был небольшим городом, и постоялые дворы в нем были маленькими.
Когда они остановились на ночлег, для десятерых солдат места не нашлось, и им пришлось искать другое жилье. Юэ Линьси все устроил и хотел было проводить Мэн Тинхуэй в ее комнату, но она заказала себе кувшин вина и осталась сидеть в общем зале, прислушиваясь к разговорам постояльцев.
Юэ Линьси ничего не оставалось, как сесть рядом.
Впрочем, и так было ясно, о чем говорят. В последние дни на севере все только и судачили, что о предательстве Мэн Тинхуэй, и до их ушей то и дело доносились самые грязные ругательства.
Юэ Линьси слушал-слушал и не выдержал.
— Правительница, потерпите еще немного, — тихо сказал он, наклонившись к ней. — Завтра мы войдем в округ Цзянькан, встретимся с нашими людьми, и тогда можно будет вздохнуть спокойно.
Мэн Тинхуэй с невозмутимым лицом кивнула, давая понять, что услышала.
За соседним столом кто-то обратился к ним:
— Вы, я вижу, с севера? Слыхали про эту Мэн Тинхуэй? Вот же дрянь, из-за нее наша гвардия потеряла больше десяти тысяч человек! Скажите, молодая госпожа, разве есть на свете справедливость, если такие предатели живут на земле?
Из уст в уста история обросла невероятными подробностями. Десять тысяч погибших — это еще было скромной цифрой.
Мэн Тинхуэй повернула к нему лицо.
— Нет справедливости, — ее ясные глаза сверкнули. — Таких предателей даже казнь через тысячу порезов1 не искупит. Народ Великой Пин никогда этого не простит.
— Вот это да! — обрадовался тот. — Не ожидал от такой юной особы услышать такие слова! — Он придвинулся к ним поближе. — Вы только с севера, наверное, не знаете, что на юге творится. А из столицы вести пришли — император, говорят, сам в поход собирается!
- Казнь через тысячу порезов (凌迟 / língchí) — один из самых мучительных видов смертной казни в имперском Китае. Палач отрезал от тела осужденного небольшие куски плоти в течение длительного времени. Применялась за особо тяжкие преступления, такие как государственная измена.
↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
