Время окончания службы в Юйшитай — Час Ю, но сейчас уже наступил Час Сюй.
На главных воротах висели два фонаря, защищённых от ветра. С началом ночного ветра фонари закачались, освещая неподвижно стоящего под карнизом Шэнь Сяо. Это был его первый день службы в Юйшитай; он ещё не во всём освоился, поэтому и задержался до этого времени.
Длинная тёмная улица была совершенно безмолвна, словно можно было услышать звук крови, текущей по жилам.
Шэнь Сяо сжимал в руке свой доклад, глядя в пустоту перед собой.
Это был поданный им сегодня утром доклад с обвинениями против Пинъян-гунчжу, но не успела бумага попасть к Хуаншану, как её вернули из Мэньсяшэн. И то верно, ведь Мэньсяшэн — это территория Чжэн Пуе, который приходится тестем тайцзы, а муж Пинъян-гунчжу, Цуй Цзиньчжи-фума, — верный сторонник тайцзы. Из-за этой связи Чжэн Пуе, разумеется, должен был защитить Пинъян-гунчжу.
Подумав об этом, Шэнь Сяо вдруг холодно усмехнулся.
При дворе чиновники покрывали друг друга; плотная сеть была сплетена так тесно, что не пропускала и дуновения ветра. Ему, выходцу из бедной семьи, было слишком трудно сделать хотя бы один шаг вперёд.
В этот момент два стражника с мечами, словно призраки, возникли перед Шэнь Сяо. Их ястребиные глаза осмотрели его с ног до головы.
— Цзяньча-юйши Шэнь-дажэнь?
Лица их были недобрыми, тон — враждебным, казалось, в следующее мгновение они перережут Шэнь Сяо горло и выбросят его тело на кладбище для безродных.
Однако Шэнь Сяо лишь слегка улыбнулся. Спрятав руки в широкие рукава, он крепко сжал свой доклад. Хотя Мэньсяшэн вернул бумагу и она не попала к Хуаншану, у Пинъян-гунчжу было полно осведомителей, и она наверняка знала о его попытке обвинить её.
Если бы на его месте был другой неприметный чиновник, расстроивший Пинъян-гунчжу, то она могла бы одной фразой раздавить его. Но Шэнь Сяо был иным: его связывали с ней «старые чувства». Ради этого прошлого она не стала бы втайне избавляться от него — по крайней мере, сначала она захочет встретиться.
Шэнь Сяо действовал осторожно, просчитывая каждый шаг.
Знатные кланы, борьба за престол — двор был опутан множеством опасных сетей. Он был всего лишь выходцем из бедной семьи. Даже если он стал Чжуанъюанем, что с того? Чтобы взобраться наверх, недостаточно было прикладывать в десятки тысяч раз больше усилий, чем другие; нужно было рискнуть всем.
В те годы она играла с ним, так пусть не винит его теперь за то, что он использует её.
— Пинъян-гунчжу просит вас пожаловать. Шэнь-дажэнь, пройдёмте с нами.
*
Шэнь Сяо думал, что стражники отведут его в поместье Пинъян-гунчжу, но не ожидал, что его приведут на самую процветающую улицу Чжуцюэ. Несмотря на поздний час, на улице Чжуцюэ было светло как днём. В ресторане «Сянькэлай» ярко горели красные свечи, а у входа толпился народ.
Шэнь Сяо слегка поднял голову и посмотрел на три золотых иероглифа «Сянькэлай» на вывеске. Он вспомнил, как несколько дней назад, когда он покупал рис, повозка Пинъян-гунчжу тоже стояла перед этим заведением.
Похоже, к этому ресторану она действительно
Стражники завели Шэнь Сяо в «Сянькэлай» и поднялись прямо на третий этаж. Весь третий этаж состоял из отдельных комнат, там было гораздо тише, чем в общем зале. У входа в кабинет «Цзиньюй» стояли четверо стражников. Увидев Шэнь Сяо, они даже не взглянули на него и почтительно произнесли, обращаясь к двери:
Дверь бесшумно открылась, и яркий свет из комнаты выплеснулся в коридор. Шэнь Сяо сжал ладони, внезапно почувствовав волнение.
Он ступил на мягкий плотный ковёр, шаги были бесшумны. В углах стояли восемь позолоченных напольных ламп в виде журавлей, державших свечи в клювах, подчеркивая великолепие убранства. Сквозь резную ширму Шэнь Сяо увидел женщину в роскошных одеждах, сидящую у окна на кровати лохань.
За её спиной в окне сияли огни всего города Чанъань.
К нему бесшумно подошла служанка в тёмно-красном газовом платье.
— Шэнь-дажэнь, пожалуйте сюда, — она провела его за ширму к окну и почтительно поклонилась женщине на кровати лохань. — Гунчжу, Шэнь-дажэнь прибыл.
Но сидевшая на кровати лохань никак не отреагировала, словно не слышала, продолжая в одиночестве играть в шахматы.
Без разрешения мелкий чиновник восьмого ранга вроде Шэнь Сяо не мог смотреть прямо на принцессу. Опустив взгляд, он увидел её длинные роскошные одежды, подол которых стелился по полу, словно повсюду расцвели золотые пионы.
Предельно вульгарно, предельно броско, предельно благородно.
Золотые нити сияли в ярком свете комнаты, слепя Шэнь Сяо. Он сложил руки в приветствии и произнес ровным голосом:
— Вэйчэнь Шэнь Сяо приветствует Пинъян-гунчжу.
С кровати лохань ответа не последовало.
Лишь звук падающих на доску камней отчетливо раздавался в тишине комнаты.
Безмолвная попытка подавить его волю.
Прошло время, за которое сгорает палочка благовоний. Партия была сыграна наполовину, чёрные и белые камни зашли в тупик. Ли Шу мельком взглянула в сторону: новая тёмно-синяя чиновничья мантия стояла там прямо, не шелохнувшись.
А он умеет сохранять самообладание.
Ли Шу бросила камень, который держала в руке, на доску, и резкий стук нарушил тишину комнаты. Только тогда она будто заметила стоящего посреди залы Шэнь Сяо и притворно удивилась:
— О, неужели это новый Чжуанъюань? Почему же вы стоите как вкопанный? Нерасторопные слуги, живей предложите гостю место!
В её тоне сквозила холодная насмешка, поэтому слова о «нерасторопных» звучали так, будто она бранила самого Шэнь Сяо.
И правда, разве не лишился он зрения? Всего лишь мелкий чиновник восьмого ранга, ещё не успел закрепиться при дворе, а в первом же докладе обвиняет Пинъян-гунчжу? Пинъян-гунчжу, самую любимую дочь Хуаншана, законную невестку семьи Цуй-гогуна, одну из самых благородных женщин империи Дае — обвинить её? Должно быть, он до безумия жаждал славы!
Шэнь Сяо, разумеется, понял её манеру бранить шелковицу, указывая на акацию1. Его лицо изменилось, но он быстро скрыл свои чувства.
Крайне скрытный, прирождённый чиновник, подумала Ли Шу, глядя на него.
Шэнь Сяо сел с другой стороны кровати лохань, и они оказались друг против друга, разделенные шахматной доской.
Ли Шу вертела в пальцах белый нефритовый камень, небрежно забавляясь с ним.
— Цзяньча-юйши Шэнь Сяо.
— Слушаю.
— «Утром был крестьянским сыном, вечером вошёл в императорский чертог2». Чжуанъюань-ланцзюнь действительно впечатляет.
— Гунчжу слишком щедра на похвалу.
— Где же слишком? Чжуанъюань-ланцзюнь действительно обладает прекрасным слогом. «Принцесса ест нефритовыми палочками из слоновой кости, тратя десять тысяч монет в день; а у народа — верёвочные кровати и глиняные печи, а вместо дверей — циновки».
Ли Шу небрежно, слово за словом, процитировала его обвинительный доклад. Закончив, она даже медленно зааплодировала.
— Хороший слог, действительно прекрасный слог!
— Мой доклад только сегодня утром был подан в Юйшитай, а вечером вы уже цитируете его дословно. Это у вас, Гунчжу, поразительная память.
Ли Шу слегка подняла брови.
В этих словах не было похвалы её памяти — это была явная ирония по поводу обилия её осведомителей.
Да, таким проницательным человеком и был тот самый Шэнь Сяо, который в прошлые годы ради чиновничьего поста смог вытерпеть даже позор положения фаворита.
- Бранить шелковицу, указывая на акацию (指桑骂槐, zhǐ sāng mà huái) — китайская идиома, означающая косвенные оскорбления. ↩︎
- Утром был крестьянским сыном, вечером вошел в императорский чертог (朝为田舍郎，暮登天子堂, zhāo wéi tián shè láng, mù dēng tiān zǐ táng) — цитата о стремительном возвышении человека из низов благодаря государственным экзаменам. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
