Сердце Шэнь Жуня учащенно забилось. Последние два года он часто вращался среди красавиц, но лишь один взгляд или мимолетная улыбка Цинъюань заставляли его тело неметь. Эта гунян явно не обладала глубокими навыками обольщения, и когда тянулась к нему, сама краснела от смущения, но именно это, особое очарование земель Цзяннань, ставило его в тупик, не зная, как и поступить.
Ощутив на своем рукаве ее невесомое прикосновение, он невольно последовал за ней в дом. В западной гостиной у окна стоял столик с парой закусок и кувшином вина. Она слегка улыбнулась, и предложила ему сесть, одновременно приподнимая рукава, чтобы наполнить его чашу.
— Я должна поблагодарить тебя за то, что ты во всем помогаешь мне. Вчерашний поступок Лаотайтай действительно выбил меня из колеи, но сегодня, хорошенько подумав, я поняла, что в этом нет ничего плохого. Семья Се, не то место, где стоит оставаться надолго, и то, что они бросили меня, на самом деле, счастье для меня, — она подняла серебряные палочки, чтобы подложить ему еды, ее тонкое запястье изящно повернулось, и, встретившись с ним взглядом, она с улыбкой добавила. — Ой, я подношу Будде чужие цветы1, пусть гэгэ не смеется надо мной.
Шэнь Жунь рассеянно отхлебнул вина, не осмеливаясь пить много из опасения, что она могла подмешать яд.
— Гунян сегодня… — он неловко улыбнулся, — не такая, как прежде.
Она согласно отозвалась и подняла на него глаза.
— Не такая? В чем же разница? Я искренне хочу поговорить с тобой по душам, а ты снова считаешь меня странной? Ты помог мне в этот раз, и как же мне тебя отблагодарить… неужели ты действительно хочешь, чтобы я отплатила тебе собой?
Шэнь Жунь сглотнул слюну. Даже если подобные мысли и посещали его, в этот миг он не смел кивнуть, боясь показаться легкомысленным и утратить достоинство благородного мужа, а потому, опустив голову, ответил.
— Я уважаю гунян, и, если бы я делал это только ради этого, я бы глубоко тебя обидел.
Цинъюань кивнула.
— К счастью… я знаю, что ты не такой человек. Однако, мне не совсем удобно оставаться в твоей усадьбе без дела. Раз уж здесь готовятся к помолвке, позволь и мне приложить руку. Если я смогу в чем-то помочь, непременно скажи, не стесняйся, — с этими словами она невинно захлопала ресницами. — Гэгэ, когда ты планируешь отправить подарки для помолвки семье Му?
Хотя он действительно жаждал, чтобы она не чуралась его, но такое частое «гэгэ» заставляло чувствовать себя не в своей тарелке. Скрывая волнение, он поднес чашу к губам и пробормотал.
— Скоро… Что ты задумала?
Цинъюань опустила голову.
— Я надеюсь, что Му-эр-гунян поскорее войдет в этот дом. В тот день в храме я видела ее, истинная красавица, какой нет ни на земле, ни на небесах, она тебе под стать. Видишь ли, моя помолвка с усадьбой Даньян-хоу расторгнута, поэтому я, естественно, желаю вам всего лучшего. Ты обязательно должен ценить ее и хорошо к ней относиться, чтобы она не стала такой, как я, — с этими словами она прищурилась от улыбки. — Гэгэ, завтра же отправляйся с дарами, а потом сделай доброе дело до конца и назови меня своей мэймэй, хорошо?
Шэнь Жунь пришел в изумление.
— Сы-гунян, кажется, ты решила прибрать к рукам всю удачу этого мира.
Она выглядела разочарованной.
— Разве это плохо? А, я ведь так ласково звала тебя гэгэ…
Он не понимал, что у нее на уме, и, нахмурившись, пристально посмотрел на нее.
— Я сам решу, когда отправлять подарки, гунян не стоит меня торопить. Сейчас тебе нужно лишь спокойно жить в этой резиденции, а о твоем будущем я позабочусь сам.
Услышав это, она уныло согласилась, а затем снова украдкой взглянула на него.
— В твоем сердце все еще есть место для меня?
Ответ на этот вопрос в обычное время не имел бы значения, но, когда двое ведут тонкую игру, он становится крайне важным. Шэнь Жунь был полон настороженности, но ответил небрежно.
— Я давно вращаюсь в чиновничьих кругах и повидал немало весенних цветов и осенних лун, но, эти нежные чувства… действительно не отпускают меня
— Надо же… — она сдержанно улыбнулась. — Твои благовония сегодня очень приятно пахнут. Ты специально совершил омовение и переоделся, чтобы встретиться со мной?
Шэнь Жунь лишился дара речи. Он смотрел, как она, сидя на табурете, слегка меняет позу, и в его глазах это движение выглядело томительно-соблазнительным. В его душе поднялся зуд, который невозможно было унять, заставляя его чувствовать себя беспомощным.
— На самом деле, я наблюдала за тобой с того самого момента, как ты вошел в ворота двора, — она подперла щеку рукой, глядя на него. — Ты так боишься, что я сбегу? Если, вернувшись, ты обнаружишь, что меня нет, ты станешь меня искать?
Он принял напускной равнодушный вид и усмехнулся.
— Разумеется, стану. Мир снаружи опасен. Стоит тебе выйти за порог резиденции командующего, не успеешь ты пройти и ли, как тебя уже будут поджидать торговцы людьми, — с этими словами он бросил на нее многозначительный взгляд. — Столь многие заглядываются на такую красоту, и похитителям будет все равно, та ли ты, что дорога чьему-то сердцу… — внезапно поняв, что сболтнул лишнее, он поспешно сменил тему. — К тому же, я не могу просто так помогать семье Се. У меня дурная слава, и я никогда не веду дел себе в убыток, ты должна это знать.
Цинъюань задумалась.
— Какой же это убыток? Ты ведь с самого начала планировал воспользоваться битвой за крепость Шибаочэн, чтобы получить титул цзедуши и заслужить для своей фужэнь звание гаомин2. В конечном счете, это сделка, выгодная обеим сторонам, так что гэгэ не нужно лукавить со мной.
Слишком умные женщины, это тоже не к добру, они анализируют всё чересчур глубоко и, ухватившись за зацепку, уже не отпускают ее. Шэнь Жунь, не желая поддаваться, погладил подбородок.
— Для меня не существует правила, по которому нельзя получить и рыбу, и медвежью лапу одновременно3. Если я хочу и воинских заслуг, и взяток от семьи Се, разве это запрещено?
Тогда она небрежно достала подвеску-таотэ и помахала ею перед ним.
— Ой, как странно. У этой яшмовой подвески выросли ноги, и она сама вернулась.
Шэнь Жунь тоже изобразил крайнее удивление.
— И вправду! А я вчера гадал, куда же она подевалась.
Оба притворялись непонимающими, глядя друг на друга с чопорными и фальшивыми улыбками. Цинъюань знала, что заставить этого старого лиса самого признаться, вряд ли получится, поэтому убрала подвеску и, опустив голову, прицепила ее к пуговице на груди.
— Гэгэ, ешь же, — теперь она, совсем непринужденно, звала его так, а он опускал глаза, не глядя на нее, вероятно, опасаясь, что при встрече взглядов она выкинет еще какую-нибудь штуку.
Желание Цинъюань подразнить его стало еще сильнее. Приятный сердцу человек, лучший в мире мастер любви, способный пробудить идеи, о которых раньше и помыслить было страшно. Она притворно провела рукой по краю стола и вдруг вскрикнула. Он, как и ожидалось, поднял глаза.
— Что случилось? Поранилась?
На таком превосходном столе из красного дерева не могло быть заноз, но она с самым серьезным видом кивнула и обиженно пробормотала.
— Укололась.
Он тут же взял ее за руку. Ее тонкие пальцы были мягкими и нежно-розовыми, словно ветви цветов, вырезанные из белой яшмы. Но, в этот миг, ему было не до созерцания красоты, он внимательно осматривал каждый палец.
— Где болит?
Цинъюань втайне посмеивалась.
— Вот здесь…
— Где именно?
Она слегка приподняла указательный палец, он осмотрел его со всех сторон, но не нашел даже красного следа.
— Не можешь найти? — она судорожно вздохнула. — Поищи внимательнее.
В углу стола горела лампа, и он невольно наклонился к свету, чтобы рассмотреть. В этот миг кончик ее пальца внезапно дернулся вверх и задел уголок его губ. Она отдернула руку прежде, чем он успел опомниться, и пробормотала.
— Наверное, просто поцарапала, кожа не повреждена, — с этими словами она встала, подошла к дверям и громко позвала Баосянь. — Позови людей, пусть уберут со стола.
Шэнь Жунь понял, эта девчонка научилась приемам обольщения и начала испытывать их на нем. Ему это нравилось, сердце сладко ныло, и он был рад наслаждаться этой туманной игрой. Жаль только, что стоило ему ощутить вкус, как всё прекратилось, оставив после себя лишь волнение и трепет. Он хотел было объясниться с ней, но в дверях уже показались служанки, и при посторонних ему оставалось лишь вздыхать о несбывшемся.
— Уже поздно, возвращайся к себе, — она вежливо поклонилась и обернулась к Баосянь. — Проводи Дяньшуая.
Баосянь подошла и, смиренно опустив глаза, указала на выход.
— Дяньшуай, прошу вас.
Что поделаешь, оставаться здесь дольше было невозможно. Он тихо вздохнул и улыбнулся.
— Отдыхай, гунян. Завтра я сообщу тебе одну хорошую новость.
Что за новость? Он закинул крючок, и Цинъюань хотела было расспросить подробнее, но он уже вышел.
Хозяйка и служанка начали гадать. Баосянь сказала.
— Скорее всего, это связано с семьей Се. Либо от Лаое пришли вести, либо Дяньшуай решил еще раз проучить семью Се.
Цинъюань поразмыслила.
— Может быть, он вернул мои личные сбережения.
Баосянь прикрыла рот рукой, смеясь, и когда все разошлись, подошла поближе и тихо подшутила.
— Я всё слышала снаружи. Гунян ведет себя, как настоящая искушенная в сердечных делах.
Цинъюань покраснела и пробормотала.
— Кто просил его так подшучивать надо мной? Мне нужно отыграться, чтобы успокоиться.
Истинных чувств она так и не высказала. Эта Му эр-гунян, о которой, возможно, и не стоило беспокоиться, все же вызывала у нее тревогу. Она боялась, что слова Фанчунь о том, что притворство может стать правдой, сбудутся. Если бы она не дорожила Шэнь Жунем, то все эти тревоги не существовали бы, но она дорожила им, и чем сильнее были чувства, тем больше она опасалась. Но спрашивать напрямую было неловко, он и сам до сих пор молчал, а значит, им обоим приходилось мериться хитростью, ожидая, кто сдастся первым. В нем было одно хорошее качество, даже если на словах он позволял себе лишнее, он никогда не переступал дозволенную черту, и эта сдержанность давала ей смелость так играть с ним.
Пока Цинъюань предавалась воспоминаниям о том мимолетном касании, в комнате неподалеку, человек, над которым так подшутили, стоял перед зеркалом и медленно потирал уголок своих губ.
Дверь была приоткрыта, окно распахнуто. Светлячок на мгновение замер на дереве корицы во дворе, а затем, то вспыхивая, то гаснув, улетел к самой вершине.
Погода, бывшая поначалу прекрасной, ближе к часу свиньи внезапно испортилась, пошел дождь. Порыв ветра ворвался в окно, задув лампу на столе, и мелкие нити дождя застучали по оконной бумаге, словно ребенок посыпал ее песком.
Раздался грохот грома, небо прорезала молния, озаряя комнату призрачным синим светом. Бледное лицо замерло у его постели, и это внезапное видение заставило его вздрогнуть.
Все-таки пришла. В темноте на его лице появилась улыбка, и он, не открывая глаз, спросил.
— Что такое? Боишься грома?
Человек, присевший у кровати, молчал и лишь спустя долгое время спросил.
— Хочешь воды?
Он ответил, что не хочет, и перевернулся на бок, пробормотав низким голосом, похожим на бред.
— Почему ты не спишь? Зачем пришла ко мне?
Цинъюань, ухватившись за край кровати, спросила.
— Та хорошая новость, о которой ты говорил… что это?
Он невольно рассмеялся, хмыкнул, но не ответил. Не дождавшись ответа, она ткнула в него пальцем.
— Ты уснул?
Разве может мужчина игнорировать женщину, пробравшуюся к нему посреди ночи? В темноте он пристально вглядывался в нее и при слабом свете фонаря под карнизом, увидел смутный силуэт.
— Хочешь знать?
В ответ, она кивнула, подтверждая. Эта гунян совсем его не боялась.
Он внезапно протянул руку и притянул ее к себе.
— Который сейчас час? Ты знаешь, что бывает с женщиной, которая среди ночи приходит в комнату к мужчине?
Но, в эту глухую ночь, в уединенном поместье, где не было зорких старцев и врагов, она позволила себе вольность.
Она осторожно коснулась его лица.
— Шэнь Жунь, я тебе нравлюсь?
Он отозвался.
— Нравишься.
— И впредь, в твоем сердце буду только я?
Он снова подтвердил.
— Всегда была только ты одна.
— Тогда скажи мне, для кого усадьба украшена фонарями и лентами?
Он был во власти неги, но, услышав этот вопрос, внезапно протрезвел. Не желая попадаться в ее ловушку, он увел разговор за десятки тысяч ли, туманно произнеся.
— Гунян, позволь мне обнять тебя.
Объятие было словно мягкая яшма и теплый аромат4, она прильнула к нему, и хоть это было лишь едва ощутимое касание с соблюдением всех приличий, он чувствовал, что в этой жизни ему больше нечего желать.
Если говорить о правилах этикета, то это было в высшей степени неподобающе, и Цинъюань сама не знала, откуда в ней взялась такая смелость. Быть может, потому, что это был он, тот, кто когда-то подставил ей свою грудь, когда она чувствовала себя самой обиженной. Человек, который в глазах других был порочен до мозга костей, для нее стал единственным теплом в этом холодном мире людей.
Его сердце гулко стучало и она это слышала. На лице Шэнь-чжихуэйши не было ни волнения, ни ряби5, но в душе его, наверняка, уже бушевали исполинские волны! Она прильнула к его шее. В темноте они не видели друг друга, ощущая лишь, как накатывают волны жара. Эта комната превратилась в огромный котел, в котором томились люди, постепенно разум оцепенел, и казалось, что четыре конечности и сто костей6 вот-вот расплавятся.
______________________________
- Подносить Будде чужие цветы (借花献佛, jiè huā xiàn fó) — оказывать любезность за чужой счет. ↩︎
- Гаомин (诰命, gàomìng) — жалованный титул, даруемый императором женам и матерям чиновников. ↩︎
- И рыбу, и медвежью лапу (鱼与熊掌不可兼得, yú yǔ xióng zhǎng bù kě jiān dé) — идиома, означающая невозможность получить две ценные вещи одновременно. ↩︎
- Мягкая яшма и теплый аромат (软玉温香, ruǎn yù wēn xiāng) — образное описание нежного и благоухающего тела красавицы. ↩︎
- На поверхности не было ни волнения, ни ряби (波澜不惊, bō lán bù jīng) — идиома, означающая полное спокойствие и невозмутимость. ↩︎
- Четыре конечности и сто костей (四肢百骸, sì zhī bǎi hái) — устойчивое выражение, обозначающее всё человеческое тело. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
