— Что есть справедливость и человеколюбие? Тебе ли это определять? Неужели это под силу лишь тебе?
— Ты желаешь возвысить голос во благо народа, но может ли твой голос представлять этот «народ»? И как ты поступишь, если люди, которых ты представляешь и которым помогаешь, не примут твоей доброты? Или как ты поведешь себя, если не сумеешь помочь тем, кому хотел, и навлечешь на себя проклятия десяти тысяч человек?
— Испокон веков совета ищут у мудрых, а не у толпы. Как же ты заставишь эту «толпу» выйти вперед? Как заставишь людей признать их?
— Ты лишь желаешь скрывать свои таланты и держаться в тени1, не смея даже выбрать путь. Если мудрец боится кого-то обидеть, как же он сможет быть чиновником?
— Если хочешь стать мудрецом, тебе следует странствовать по миру и учиться, подобно Конфуцию. К чему тогда становиться чиновником?
— Разве сегодняшний Су Чэнь — тот же, что был вчера, и останется ли он тем же Су Чэнем завтра?
В кабинете поместья господина Лю хозяин дома бросал вопрос за вопросом, поражая самую душу Янь Шана.
Возможно, на один вопрос он еще мог бы ответить, но следом тут же летел второй, еще более острый, отрицающий ответ на первый… Это заставляло Янь Шана теряться в сомнениях и задумываться: а действительно ли он прав?
Он — всего лишь скромный книжник, проделавший путь из Линнани в Чанъань, способен ли он вершить правосудие в поднебесном мире? Разве он застрахован от ошибок? Неужели он никогда не заблуждался и не совершал промахов? А если он совершит ошибку, найдется ли кто-то, кто поправит его или пожелает исправить содеянное?
Может ли он поручиться, что никогда не изменит своим изначальным устремлениям, не потеряет себя в превратностях судьбы и не лишится чистоты сердца? А если он собьется с пути, кто сможет его вразумить?
Янь Шан в оцепенении смотрел на господина Лю, чинно восседавшего за столом, и сердце его бешено колотилось. Борода и волосы этого старика давно побелели, а долгие годы на посту цзайсяна придали его лицу и манерам небывалую суровость. Когда он говорил, его взгляд был ясным и пронзительным, зрящим в самую суть человеческой души.
И всё же, не оставалось сомнений, что господин Лю был благосклонен. Видя вопросы, на которые Янь Шан не мог ответить, он лишь с улыбкой смотрел на него, не попрекая в излишней наивности.
В голове Янь Шана воцарился хаос. Помедлив, он медленно произнес:
— На эти вопросы… в моем сердце то рождается ответ, то вновь исчезает. Мне нужно всё тщательно обдумать, прежде чем я смогу ответить вам, господин Лю.
Господин Лю, поглаживая бороду, кивнул:
— Что ж, тогда обдумай всё хорошенько, прежде чем приходить с ответом.
Он сделал паузу и добавил:
— Надеюсь, мои вопросы помогут тебе прояснить разум, чтобы у тебя хватило сил управиться с делами, что ждут тебя снаружи.
Повозка принцессы Даньян уже прибыла к воротам квартала — разумеется, она приехала за Янь Шаном. О вчерашней выходке принцессы Даньян господин Лю уже знал. Он намеренно оставил Янь Шана в своем поместье на ночь, чтобы создать некую передышку и смягчить ситуацию…
Янь Шан не понимал, о чем говорит господин Лю, к тому же сейчас, в смятении чувств, он не мог, как прежде, чутко улавливать чужие помыслы.
Янь Шан низко поклонился господину Лю, выказывая ему почтение, подобающее отцу. Такой обряд был самым торжественным, и принимать его могли лишь родители или учителя. Когда Янь Шан совершил поклон, господин Лю удивленно вскинул брови, но принял его со спокойствием.
Если Янь Шан сумеет ясно осмыслить поставленные вопросы, то даже если он так и не признает господина Лю своим учителем, всё равно окажется, что старик не напрасно оставил его у себя напоследок и не впустую потратил время на это наставление.
***
Янь Шан вышел из книжной палаты и направился через двор поместья цзайсяна к выходу из внутренних покоев.
— Эр-лан! Эр-лан! — позвал сзади нежный девичий голос.
Янь Шан обернулся и увидел девушку в платье цвета светлой бирюзы с легким шелковым шарфом на руках, которая, придерживая юбки, бежала к нему. Она бежала так быстро, что служанки едва поспевали за ней, то и дело окликая свою госпожу.
Наряд этой сяонянцзы был прост, в черных волосах красовалась лишь одна жемчужная шпилька-чай, а нефритовая подвеска на поясе мерно покачивалась при беге. Это была миловидная и скромная сяонянцзы, от всего облика которой веяло духом книжной мудрости, что разительно отличало её от величественного и пышного стиля Му Ваньяо.
Это, разумеется, была Лю Жочжу.
Запыхавшись, Лю Жочжу подбежала к Янь Шану. Стоило ей остановиться, как он приветствовал её поклоном:
— Благодарю нянцзы за то, что вразумили меня в книжной палате.
Лю Жочжу махнула рукой, давая понять, что благодарности излишни.
Однако она не удержалась и добавила:
— Ланцзюнь, кашу, которую вчера принесли в ваши покои, тоже велела приготовить я.
Янь Шан оторопел, а затем вновь поблагодарил её:
— В таком случае, и за это благодарю нянцзы.
Лицо Лю Жочжу слегка покраснело, её смутили эти слова благодарности, произнесенные мягко, словно весенний ветерок.
Янь Шан поднял на неё свой чистый взгляд:
— Позвольте спросить, нянцзы окликнула меня по какому-то делу?
Лю Жочжу посерьезнела и сказала Янь Шану:
— Я догнала вас, потому что боюсь, как бы ланцзюнь не выбрал ложный путь. Эр-лан, не смотрите на то, что мой дедушка сейчас такой суровый и все его боятся — он ведь как-никак нынешний господин Лю. Но когда дедушка был молод, он по характеру был точь-в-точь как ты. Был искусен в общении со всеми и со всеми держался мягко.
Янь Шан замер; об этом он действительно не знал и даже не догадывался.
Лю Жочжу лучезарно улыбнулась:
— Дедушка не удержался и проявил к тебе участие именно потому, что ты очень похож на него в молодости. Он боится, что ты свернешь не на ту дорогу.
Тогда Янь Шан сложил руки в почтительном жесте, обратившись в сторону кабинета, и неважно было, узнает об этом господин Лю или нет.
- Скрывать свои таланты и держаться в тени (韬光养晦, tāoguāng-yǎnghuì) — китайская идиома, означающая сокрытие своих возможностей и ожидание подходящего момента, не проявляя себя раньше времени. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
