Ему действительно было немного грустно. Он повернул голову к серому небу за окном каюты и пробормотал:
— Подле меня пятеро детей, но твоя мать была моей единственной дочерью. Я уже в летах, и когда человек с седыми волосами провожает человека с чёрными волосами1, как мне не печалиться? Спроси своих дядей: из всех детей я больше всего любил именно твою мать.
Му Ваньяо посмотрела на Ли Чжи.
Ли Чжи, казалось, тоже погрузился в воспоминания и произнес:
— Сань-цзе в те годы… и впрямь была очень любима отцом.
Ли-гун сглотнул слезы:
— Процветание Ли-ши держалось на ней одной, неужели я был бы к ней суров? У меня была лишь одна дочь, я лелеял её, как жемчужину на ладони. Теперь, вспоминая былое, я раскаиваюсь: когда ей было немногим больше десяти лет, мне не следовало позволять ей своевольничать. Если бы она не встретила твоего Фухуана… если бы не встретила Бися! Всё было бы совсем иначе!
Му Ваньяо помолчала немного и сказала:
— Я думала, Мухоу и Фухуан поженились ради союза между великим родом и императорской семьей.
Ли-гун ответил:
— Вовсе нет. В пятнадцать лет она, переодевшись мужчиной, путешествовала повсюду в Цзиньлине.
На его губах заиграла слабая, отрешенная улыбка:
— В те времена все знали Ли-ши сань-лана, но кто знал Ли-ши сань-нянцзы? Вероятно, из-за того, что она целыми днями проказничала, она и повстречала твоего Фухуана, когда тот тайно посещал народ. Твой Фухуан побратался с ней, и лишь позже узнал, что они — названные брат и сестра. Твой Фухуан был вне себя от радости и той же ночью пришел ко мне просить руки твоей матери. Тогда я отказал, думая, что твой Фухуан — какой-то безродный юнец. Как мог мой род Ли-ши, столетие сокрытый в Цзиньлине, выдать дочь за выходца из простонародья?
— В тот день твоя мать отправилась смотреть пьесу… Вернувшись, она объявила, что выйдет за твоего Фухуана. Она объявила голодовку, сражалась со мной. А твой Фухуан снова пришел к воротам и долго стоял на коленях, не поднимаясь, и только потом его статус принца раскрылся.
— Они искренне любили друг друга, они искренне противились мне, искренне желая стать мужем и женой. В сердце твоей матери кипели высокие стремления, она говорила, что твой Фухуан — великий герой в её сердце, что они связаны душами и хотят вместе совершить великие дела ради подданных Поднебесной.
— В их сердцах был лишь народ! Я тогда смеялся над их нелепостью, но они упрямо не отступали. Я был тронут ими… Но Яо-Яо, посмотри, чем всё закончилось теперь? В ворота вашей императорской семьи и впрямь не стоило входить. Моя милая А-Нуань была сгублена твоим Фухуаном. А любил ли твой Фухуан народ? Как смешно, он любил Да Вэй, а народ был лишь его частью.
— Яо-Яо, то, что Янь Сучэнь говорил на днях в зале о любви к народу, напомнило мне о твоих родителях в те годы… Один цикл сменяет другой, тридцать лет пронеслись в превратностях судьбы. Кто может вернуться назад? Кто осмелится оглянуться?
Атмосфера за столом стала тягостной.
Ли-гун, дрожа, при поддержке слуг подошел к окну каюты. Он сел под окном, и все младшие посмотрели на него. Но он не оборачивался, глядя на то, как клокочет вода за бортом, словно наблюдая за бурным потоком времени, утекающим прочь.
Все услышали, как он тихо напевает какую-то мелодию, голос был очень слабым. Вероятно, это была цзиньлиньская народная песня. Лица детей рода Ли-ши исказились от скорби, некоторые не могли сдержать рыданий. Среди прерывистых всхлипов за столом Янь Шан отчетливо слышал мотив, но не понимал цзиньлиньского говора.
Му Ваньяо тихо сказала ему:
— Он поет вот о чём:
— Юношеская отвага, дружба с героями пяти столиц. Сердце и печень открыты. Волосы дыбом. В кратком разговоре решается всё. Жизнь и смерть едины. Одно обещание весит тысячу золотых. Воспевая доблесть, гордясь удалью. В легких выездах, с конной упряжью. К востоку от города. Громкие пиршества в винных лавках, весенний блеск на холодных кувшинах. Словно радуга, пьющая море. В праздности сокола клича и псов притравливая, из лука резного белым пером стреляя. Норы лукавых зверей вмиг опустели. Веселье промчалось быстро.
Янь Шан прошептал:
— Это песня о твоих родителях, а еще об уходе и старении того поколения.
На сердце у Му Ваньяо было тяжело, она тихо отозвалась:
— Угу.
Голос старика становился всё тише, пока не умолк совсем. За столом воцарилась тишина. Ли Чжи, отодвинув столик, встал и подошел к окну. Он поднес руку к носу старика и через мгновение тихо произнес:
— А-де ушел.
Он обернулся к своей жене и слабо улыбнулся ей:
— Отныне у меня больше нет отца.
Его жена всё время комкала в руках платок, опасаясь, что на сегодняшнем банкете принцесса может разгневаться. Но она и представить не могла, что у этого ужина будет такой конец. Крупные слезы мгновенно покатились из её глаз, и она, ослепшая от слез, шагнула к своему мужу.
Все потомки рода Ли-ши покинули свои места и в глубокой скорби бросились к Ли-гуну.
В небе сияла полная луна, лодка дрейфовала по реке Циньхуай. Воды реки сверкали золотом, издалека доносились радостные песни и смех. А здесь, рядом, комната полнилась плачем и скорбной тишиной.
Янь Шан обнял Му Ваньяо и тихо сказал:
— Даже если ты ненавидела его, он всё же был твоим сородичем. Говорят, что жизнь и смерть — обычное дело, но когда это случается, кто может смотреть на это бесстрастно?
Му Ваньяо уткнулась лицом в его грудь и, закрыв глаза, пролила одну слезу.
- Человек с седыми волосами провожает человека с чёрными волосами (白发人送黑发人, bái fà rén sòng hēi fà rén) — образное выражение, описывающее трагедию, когда родители хоронят своих детей. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
