В этом году дождей было много: в столице бесконечно моросило, а в округе Ханьцзюнь лило как из ведра.
На улицах почти не было видно людей.
Однако в винных лавках и чайных по-прежнему сидело немало гостей.
В дождливые дни у людей больше свободного времени. Выпивая вино, попивая чай и слушая рассказы, они то и дело разражались одобрительными выкриками, вторя сказителю, чей язык расцветал лотосами1.
Следы пожаров, вызванных прошлогодним мятежом, давно исчезли. Разрушенные дома были восстановлены: те, у кого была возможность, чинили их сами, а остальным помогли местные власти. Именитые семьи и вовсе пожертвовали средства на благотворительный приют, где присматривали за сиротами и немощными стариками, выжившими в те времена. Повсюду царил покой.
Но если внешние раны затянулись и были скрыты, то душевные травмы неизбежно остались. Внезапно на пустой, залитой дождём улице раздался плач, сопровождаемый криками женщины.
В чайных и винных лавках голоса на мгновение стихли. Многие выглянули наружу, но большинство людей привыкли к подобному.
— У невестки из семьи Цзян снова начался приступ, — кто-то покачал головой, глядя на шахматную партию. — Как же за ней не присмотрели?
— У неё дома осталась только одна больная старушка Цзян-попо, разве за ней углядишь, стоит лишь отвернуться, — с тяжёлым вздохом ответил собеседник, раздумывая над очередным ходом.
— Я давно говорил, что её нужно отправить в благотворительный приют. Цзян-попо и за собой-то едва ухаживает, а тут ещё сумасшедшая невестка, — вставил слово один из наблюдателей.
Проходивший мимо с чайником слуга добавил:
— Разве Цзян-апо решится? У неё из родни только невестка и осталась. Пусть безумная, но всё же родная душа.
В это время женщина выбежала к дверям заведения. Она промокшая до нитки под проливным дождём, выглядела жалко и изнурённо, но сама того не замечала, лишь непрестанно кричала:
— Помогите! Убивают!
Люди, стоявшие у дверей, догадались, в чём дело, и спросили:
— Её семья ведь погибла от рук мятежника Сяо Сюня?
Стоявший рядом человек кивнул:
— Её мужа и двух сыновей забрали в каторжане. В итоге они столкнулись с солдатами, а те сказали, что им нужно тренироваться, и использовали их как живые мишени. Всех убили.
В те годы войска мятежника Сяо Сюня были настолько омерзительны и жестоки, что даже изначально покорившиеся ему великие роды не выдержали и, подняв народ, перешли на сторону императорского двора. Об этом знали все, и эта женщина явно была жертвой мятежников.
— Бедняжка, — люди сочувственно качали головами.
Кто-то, не выдержав, выбежал наружу, набросил на безумную рогожу от дождя и громко принялся убеждать:
— Невестка Цзян, скорее возвращайся домой. Злодеи уже убиты, не беспокойся.
Невестка Цзян пробормотала:
— Злодеи… убиты?
Человек кивнул:
— Да, войска императрицы вошли в город и перебили всех злодеев. За твоего мужа и сыновей отомстили, ступай скорее домой.
Невестка Цзян огляделась по сторонам:
— Злодеи… правда… убиты?
Стоявшие вокруг люди тоже закивали:
— Да-да, всех злодеев убили.
— Чу Хоу уже отомстила за тебя.
Эти слова не были обманом, это было фактом, известным каждому.
Но услышав голоса вокруг, невестка Цзян на мгновение замерла, а затем впала в ещё большее неистовство. Она сорвала с себя рогожу и с силой оттолкнула пытавшегося помочь человека.
— Злодеи! Убивают! Убивают! Помогите! Помогите!
Она истошно кричала и, заливаясь слезами, бросилась бежать прочь по улице.
Люди лишь беспомощно смотрели ей вслед, с жалостью качая головами:
— Ничего не поделаешь. Обезумела, ничего не сознаёт и ничего не слышит.
Сумасшедшая скрылась в пелене дождя, а люди на обочинах, обменявшись парой фраз, вернулись к своему чаю, шахматам и рассказам.
Лишь когда она совсем выбилась из сил, её бег прекратился. К счастью, даже в безумии она помнила дорогу и, спотыкаясь, побрела к дому. Наступили сумерки, из-за ливня видимость стала совсем плохой, и перед приземистой лачугой словно выросла чёрная стена.
Женщина застыла, а затем разглядела, что это были люди. Они были облачены в чёрные плащи, почти полностью скрывавшие их лица.
— Невестка Цзян, — позвал тот, что стоял впереди.
Она не узнала своего имени и, не разбирая, люди перед ней или стена, кинулась вперёд, бормоча:
— Убивают… помогите…
Живая стена расступилась, пропуская её.
— Невестка Цзян, — снова произнёс предводитель. — Кто убивал?
Невестка Цзян пошатнулась и рухнула на землю. Грязь брызнула ей в лицо, но она не отвела взгляда и увидела, как при движении этих людей из-под чёрных плащей показались золотистые узоры ман (драконы-ман).
— Невестка Цзян, — голос продолжал звучать над ней. — Кто убил твоего мужа и сыновей?
Кто? Все знали это, все об этом знали. Зачем задавать такой вопрос? Невестка Цзян, спотыкаясь, поднялась и вбежала в дом.
Люди не последовали за ней, но их голоса настигли её внутри:
— Ты видела убийцу?
Убийцу? Убийцу?
Цзян бросилась в комнату и ударилась о стол. Мокрые спутанные волосы закрыли её лицо, но под ними её глаза не были затуманены безумием — они были красными, как кровь, а слёзы градом катились по щекам.
Нашёлся же кто-то, кто захотел услышать.
Нашёлся же кто-то, кто пришёл спросить.
— Помогите, убивают, — прохрипела она беззвучно.
Поздней ночью в ворота усадьбы Вэй постучали. Обычно в такой час никто из господ рода Вэй не принимал гостей, но когда стало известно, что пришедшие облачены в одежды с узорами ман, а на поясах у них длинные клинки, Вэй-да-лао-е лично вышел их встречать.
Как заслуженный деятель, который привёл народ Ханьцзюня на расправу с воинами Сяо Сюня и перешёл на сторону императрицы, род Вэй теперь мог держаться на равных с чиновниками округа — совсем как в прежние времена.
Но в отличие от прошлого, в окружном городе появилось новое ведомство, Управление императорской охраны.
О грозной славе Гунвэйсы род Вэй был наслышан давно: подчиняется напрямую императрице, носит дарованные государыней узоры ман и обладает правом карать и миловать по своему усмотрению.
Именно из-за мощи Гунвэйсы Дэн И был вынужден уйти.
Визит этих «тигров и волков» среди ночи не предвещал Вэй-да-лао-е ничего доброго.
Хотя последние полгода в Ханьцзюне Управление императорской охраны вело себя настолько тихо, словно его и не существовало вовсе, и никогда не вмешивалось в дела местной управы.
В конце концов, Ханьцзюнь только недавно был возвращён, и нельзя было сразу же сеять беспокойство среди чиновников и народа. Это подорвало бы величие императрицы.
Вэй-да-лао-е с улыбкой вышел навстречу и поприветствовал главу прибывших. Хоть Гунвэйсы и вело себя тихо, все знали имена его руководителей.
Чжу Юн, тунчжи Управления императорской охраны, надзиравший за присягнувшими северными землями, обладал громкой славой. Можно сказать, именно из-за него императрица и учредила это ведомство.
— Чжу-дажэнь, — поклонился Вэй-да-лао-е. — Какими будут распоряжения?
— Вэй-лао-е, — произнёс Чжу Юн. — На ваш род Вэй поступила жалоба о жестоком убийстве мирных жителей, поэтому я прибыл, чтобы задать пару вопросов.
Шум проливного дождя снаружи делал его голос похожим на шутку, да и на лице его играла улыбка.
Однако сердце этого чиновника, некогда бывшего выходцем из Академии Ханьлинь, уже не было таким мягким, как его облик. Вэй-да-лао-е тоже улыбнулся:
— Чжу-дажэнь, о чём это вы? С чего бы вдруг такие разговоры?
— Начнём с того времени, когда город был занят мятежниками, — сказал Чжу Юн. — Ваш род Вэй надзирал за каторжанами для нужд мятежников. В тот день вы собрали тридцать рабочих якобы для рытья траншей. Но когда каторжане прибыли, ваш сын, Вэй-дагунцзы, привёл людей и согнал их, чтобы устроить охотничью забаву. Все тридцать человек были застрелены на месте.
Вэй-да-лао-е снова рассмеялся и обратился к стоящему рядом слуге:
— Какая нелепость, как такое вообще возможно…
— Среди тех каторжан был Цзян Шу с двумя сыновьями. Отправляясь на работы, он забыл взять корзину. Его жена, опасаясь, что муж опоздает к сроку, поспешила следом, чтобы передать её, и случайно стала свидетелем этой сцены, — Чжу Юн пристально посмотрел на него.
Вэй-да-лао-е нахмурился. Цзян Шу? Откуда ему знать, как звали каких-то рабочих, и уж тем более его не заботили их жёны — если только те не были писаными красавицами.
— Невестка Цзян сначала смирилась с участью. Она думала: раз погибли от рук мятежников, значит, такова судьба. К тому же ей нужно было заботиться о старухе-свекрови, не могла же вся семья сгинуть. Терпя невыносимую боль, она собственными глазами видела лютую смерть мужа и сыновей, но пряталась и не издавала ни звука, чтобы спастись. Однако она и представить не могла, что ваш род Вэй внезапно переметнётся к императрице, объявит погибших жертвами мятежников и в мгновение ока превратится в героев, усмиривших бунт, — продолжал Чжу Юн. — Невестка Цзян не смела раскрыть эту тайну, ей оставалось лишь притворяться безумной и кричать о несправедливости на улицах, но никто не брался за расследование…
Услышав это, Вэй-да-лао-е, прежде хмурившийся, сел, взял чашку чая и прервал Чжу Юна.
— Или, вернее сказать, никто не смеет расследовать. — Он не стал допрашивать, упрекать и тем более в гневе требовать очной ставки, а с улыбкой спросил: — Чжу-дажэнь хочет сказать именно это?
Чжу Юн посмотрел на него:
— Значит, Вэй-да-лао-е признаёт это?
Вэй-да-лао-е махнул рукой:
— Что здесь истина, а что ложь — пока оставим в стороне. Я знаю, что если Управление императорской охраны захочет провести расследование, у них найдётся тысяча и один способ, и мои старые кости этого не вынесут.
Он посмотрел на Чжу Юна.
— Но прежде чем вы начнёте, я хочу задать один вопрос.
— Разве сейчас не хорошо?
Эти слова прозвучали туманно, словно без начала и конца2.
Но Чжу Юн понял его смысл и открыл рот, чтобы ответить.
Вэй-да-лао-е снова перебил его, слегка улыбнувшись — улыбка была мягкой, но в то же время исполненной высокомерия.
— Чжу-дажэнь, вы не вправе отвечать на этот вопрос, — произнёс он. — Вам следует спросить императрицу.
…
Тайное письмо из Управления императорской охраны было спешно доставлено в столицу.
Чу Чжао сидела у окна. Глядя на ясный солнечный свет, она тихо вздохнула.
— Похоже, они меня совсем не боятся, — сказала она и снова улыбнулась. — Да уж, чего во мне бояться.
- Лотосы расцветают на языке (舌灿莲花, shé càn lián huā) — красноречие, умение говорить ярко и убедительно. ↩︎
- Без начала и конца (没头没尾, méi tóu méi wěi) — лишённое начала и конца; китайский фразеологизм, означающий нечто бессвязное, не имеющее предыстории или ясного смысла. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
