В конце прошлого года Чу Чжао каждый вечер могла обходить всю деревню по три круга.
В первом месяце этого года Чу Чжао уже могла потихоньку скакать на лошади за пределами деревни.
С приходом весны на тренировочном поле вне деревни, специально отведённом для занятий детей боевыми искусствами, мастерство Чу Чжао в стрельбе из лука в один миг превзошло всех сорванцов.
Теперь ей уже было мало состязаться с толпой детей на поле, и она начала выезжать верхом на просторы, чтобы показать свою удаль.
Чжун Чжанжун смотрел, как девушка в одежде из простой ткани и с обмотанным вокруг шеи шарфом, верхом на рыжем коне, с луком в руке и колчаном за спиной, несётся к нему во весь опор.
Несмотря на шарф, весенний ветер всё же разрумянил её лицо.
— Осторожнее, — не удержался от слов Чжун Чжанжун, подавая ей знак поскорее спешиться.
Чу Чжао ловко спрыгнула с коня, чем снова напугала Чжун Чжанжуна.
— Ты и правда в порядке? — спросил он и ворчливо добавил: — Мумяньхун совсем за тобой не смотрит, а ещё ты зовёшь её нян.
Чу Чжао с улыбкой ответила:
— Со мной и впрямь всё хорошо. — Договорив, она подмигнула Чжун Чжанжуну. — Десятки лет у меня не было нян, но вы с моим де и Чжун-шу ведь прекрасно обо мне заботились.
Чжун Чжанжун довольно хмыкнул пару раз и, взглянув на лук и стрелы в её руках, спросил:
— Силы восстановились?
— Всё ещё немного не хватает, — ответила Чу Чжао.
— Оно и видно, иначе сегодня на ужин был бы целый зажаренный баран, — проговорил Чжун Чжанжун. После чего он снова посмотрел на отару и позвал: «Двадцать седьмой!», и к нему действительно засеменил ягнёнок.
Старик с сочувствием произнёс:
— Нога прихрамывает.
Чу Чжао и сердилась, и смеялась одновременно:
— Тогда этот твой Двадцать седьмой не так уж хорош, раз захромал от одного испуга. Как же он пойдёт в атаку?
— Вот тут ты ничего не смыслишь, — вытаращил глаза Чжун Чжанжун. — Атака овечьего стада отличается от человеческой. Наш Двадцать седьмой — дозорный. Стоит отдать приказ, и он мастерски прокладывает путь или прикрывает тылы. С ним мне и командовать не нужно — стадо само себя пасёт.
Чу Чжао смеялась так, что схватилась за живот.
Чжун Чжанжун даже специально продемонстрировал ей это.
Чу Чжао понаблюдала, как Чжун Чжанжун управляется с овцами, а затем ещё полдня скакала на лошади следом за отарой, пока Чжун Чжанжун не велел ей возвращаться.
— Нужно хорошенько беречь здоровье, — наставлял он её снова и снова. — С верховой ездой и стрельбой можно не спешить. Сейчас мы в краях, где нет никакой власти, жизнь течёт вольно, и быть счастливой важнее всего.
Чу Чжао послушно соглашалась и в ответ наказывала Чжун Чжанжуну не пить много вина, после чего пришпорила коня и поскакала к деревне.
С тех пор как здоровье поправилось, Сяомань больше не жила с ней. Сама Чу Чжао готовить не стала, а вернувшись домой, предоставила своей маленькой рыжей лошадке возможность самой найти корм и питьё, после чего прямиком направилась во двор дома Дэн И.
— А-Цай! — позвала она.
Слуга тут же высунулся из кухни:
— А-Фу вернулась! Обед скоро будет готов.
— Что сегодня на обед? — с предвкушением спросила Чу Чжао.
— Жареная курица! — ликовал слуга. — Ещё на рынке удалось раздобыть сушёные листья лотоса.
Чу Чжао радостно закивала.
Слуга махнул ей рукой:
— Заходи скорее, подожди внутри.
Чу Чжао вошла в дом. Зал в доме Дэн И был гораздо светлее, чем в её собственном. У окна сидела слепая старуха и на ощупь шила носки.
— А-Фу пришла, — улыбнулась она, прислушиваясь.
Чу Чжао отозвалась и, усевшись рядом, громко похвалила:
— Бабушка, какие красивые носки вы делаете!
— Красивые или нет — неважно. У А-Эр и его гэгэ ноги большие, носки на них вечно рвутся, — проговорила мать Дэн И, а затем, что-то вспомнив, закричала: — А-Эр! А-Эр!
На этот раз слуге не пришлось отвечать из кухни, за него сказала Чу Чжао:
— А-Эр ещё на занятиях.
Мать Дэн И протянула «о-о», словно вспомнив, и принялась бормотать:
— А-Эр прилежен в учёбе, ест много, поэтому А-Да каждый раз отдавал ему свою еду, обманывая, что уже поел дома. — Тут она снова вскрикнула: — А-Эр, не забудь поправить могилы твоего де и гэгэ!
Чу Чжао не обращала внимания на путаную речь старухи и лишь кивала:
— Помнит, он уже говорил об этом.
Пока мать Дэн И повторяла эти фразы по кругу, слуга подал еду, а вскоре вошёл и сам Дэн И.
— Моего учительского вознаграждения не хватит на то, чтобы каждый день есть мясо, — нахмурившись, сказал он.
Слуга был крайне недоволен:
— Мясо было всего один раз три дня назад. К тому же эта курица не куплена, её принесла нян маленького Кузнечика. Кузнечик научился писать своё имя, и его нян пришла специально поблагодарить вас.
Дэн И взглянул на него:
— Ты принимаешь подношения от кого попало.
— Это не подношение, — поправил его слуга. — Это дань уважения.
Пока хозяин со слугой спорили, Дэн И краем глаза заметил, как Чу Чжао отрывает куриную ножку.
— А-Фу, — произнёс он. — Твоя нян живёт в этой же деревне, к тому же она здесь главная. У неё точно нет недостатка в мясе.
Чу Чжао с улыбкой откусила большой кусок от куриной ножки и сказала:
— Я уже взрослая, негоже мне всё время вокруг нян крутиться. — С этими словами она оторвала вторую ножку, разделала её, положила в миску и, взяв руку матери Дэн И, приподняла её: — Бабушка, вот куриная ножка, ешьте.
Мать Дэн И закивала, взяла миску и принялась за еду.
Чу Чжао подхватила свою чашу:
— Я наелась, пойду, пойду. — Несмотря на эти слова, она добавила в чашу ещё ложку риса, приготовленного в листьях лотоса, а проходя через зал, прихватила камень для туши.
— Я одолжу ненадолго!
Всё это произошло в одно мгновение, и прежде чем фраза затихла, девушка уже скрылась из виду.
Дэн И нахмурился, глядя на дверь, и покачал головой.
— А-Эр, твой де и гэгэ…
— Я помню, скоро пойду поправлять.
Стоило переступить порог своего дома, как ворчание в доме Дэн И стихло. Чу Чжао прошла в кабинет, неспешно доела рис с мясом, после чего достала камень для туши и принялась её растирать.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
