С лязгом распахнулись уже запертые на засов ворота академии Ханьлинь.
Мелькнули два дворцовых фонаря, отбрасывая дрожащие тени.
Мужчина широкими шагами вошёл внутрь.
Холодный ветер взметнул полы его одеяния, открывая серую внешнюю ткань и жёлтую подкладку, на которой вдоль швов вился пятипалый дракон, внушающий в ночном сумраке особый трепет.
За его спиной чистый свет луны касался стен двора, и их тускло-алый цвет, будто подёрнутый вуалью, казался смутным и нереальным, словно во сне.
Он шёл, и белая нефритовая шпилька в его волосах ярко поблёскивала, лишь подчёркивая мрачную суровость его лица.
Брови были сведены, пара разноцветных глаз холодила, словно лёд, а плотно сжатые тонкие губы напоминали острое и опасное лезвие.
Шедший рядом с фонарём слуга в жёлтом одеянии ступал неслышно, с испуганным выражением на лице. Он явно понимал, что господин не в духе, и боялся чем-нибудь его разгневать.
Двор был покрыт белыми следами снега. Каждый его шаг был твёрд и тяжёл. Снег под сапогами издавал резкий скрип, и услышавшие эти звуки люди в зале поспешно вышли навстречу.
— Ваше Высочество.
Фан Хуай, запахнув рукава, почтительно поклонился.
Тот не ответил. Его безразличный взгляд скользнул мимо плеча Фан Хуая, устремившись в приоткрытые алые двери Зала составления указов, после чего он прямиком поднялся по ступеням и вошёл внутрь.
Все, кто был занят работой, замерли. На столах — жёлтая бумага сюань, остывшие чернила, тёплые свечи. Взгляд останавливался на головных уборах футоу, нефритовых поясах, разноцветных мешочках-рыбках. Тела всех присутствующих невольно сковала напряжённость.
Мэн Тинхуэй стояла в самом дальнем углу. Слегка приподняв ресницы и разглядев выражение его лица, она опустила голову.
Наверное, каждый здесь ожидал, что он придёт этой ночью.
Но когда они увидели его, исполненного гнева, никто не смел больше действовать по своему усмотрению. Все замерли в ожидании его приказа.
Он стоял в дверях и медленно, одного за другим, обводил всех тяжёлым, яростным взглядом, выдержать который было невозможно.
Все опустили глаза. Лишь она, наоборот, подняла голову, встречая его взгляд.
Она понимала его взгляд и знала причину его гнева.
…
Десять дней назад доклад, отправленный Шэнь Чжишу из Цинчжоу в столицу, вызвал при дворе настоящую бурю. В нём помощник префекта Ван Ци обвинялся в трёх тяжких преступлениях. Каждое слово было подобно ножу, каждая строка сочилась кровью. Особенно тяжёлыми были обвинения, касающиеся жалованья в лагере Цинчжоу и грабежей, совершаемых от имени императрицы. Всё это повергло гражданских и военных чиновников в ужас и трепет и привело императрицу в ярость.
Императрица повелела сановникам из Департамента государственных дел и Секретариата, а также чиновникам из Цензората обсудить дело. Сначала планировалось отстранить Ван Ци от должности и начать расследование, но по настоянию старых сановников из Восточной фракции во главе с Гу Цинем, ссылавшихся на отсутствие у Шэнь Чжишу неопровержимых доказательств по делу о жалованье, решение было отложено. В итоге было решено отозвать Ван Ци в столицу, временно назначить его на должность начальника Приказа императорских конюшен и продолжить расследование.
Вражда между Восточной и Западной фракциями старых сановников при дворе длилась уже много лет. А поскольку Шэнь Чжишу был старшим сыном главы Западной фракции, Шэнь Учэня, этот его обвинительный доклад лишь обострил и без того напряжённое противостояние. К тому же наследный принц и Шэнь Чжишу были близкими друзьями, и почти все при дворе считали, что это дело было затеяно с ведома принца как удар, направленный против старых сановников Восточного крыла.
Хотя втихомолку и ходили слухи, никто не осмеливался говорить об этом открыто. Все полагали, что на этом буря утихнет, а окончательное решение будет принято после возвращения Ван Ци в столицу и тщательного расследования Цензората.
Кто бы мог подумать, что всё закончится не так просто.
Днём ранее академии Ханьлинь было приказано запереться для составления указа о временном отстранении Ван Ци от должности помощника префекта Цинчжоу и его переводе на пост начальника Приказа императорских конюшен. Этот указ должен был быть написан в строгих и суровых выражениях. Однако той ночью составитель указа выбрал уклончивые и обтекаемые формулировки, не упомянув ни слова о причинах отстранения и перевода Ван Ци. Весь текст указа был неясным и двусмысленным, явно стремясь скрыть его вину.
Этот черновик указа ранним утром был представлен во внутренние палаты, где его тут же разорвал в клочья наследный принц, который ещё не покинул свой кабинет после ночной работы.
Великая академия Ханьлинь не смогла уразуметь волю государя и составила подобный указ! Это было настоящее неповиновение и дерзость!
Сразу после утреннего приёма наследный принц приказал выяснить, кто прошлой ночью оставался в академии Ханьлинь для составления указа. Но все в академии как один твердили, что не знают.
Они явно пытались выгородить составителя.
Более того, это было открытой демонстрацией несогласия старых сановников академии Ханьлинь с этим делом.
Воистину, беззаконие…
Как тут было не разгневаться?!
…
Ин Гуа стоял неподвижно, но всё его лицо выражало намерение потребовать ответа.
Вся комната стояла вместе с ним. Долгое время никто не произносил ни слова, не зная, чего он хочет и с кого или с чего собирается начать.
Мерцали свечи. Холодный ночной ветер врывался в распахнутые двери, пробирая до костей.
Она вдруг шагнула вперёд, подтащила стул из чёрного дерева, поставила его у высокого стола и обратилась к нему:
— Ваше Высочество.
Он метнул в неё холодный, пронзительный взгляд. Посмотрев на неё мгновение, он двинулся с места и сел.
Шелковистые полы его халата легли на колени, руки сцепились.
Она подошла, налила чашку горячего чая и, поднеся ему, тихо сказала:
— Ваше Высочество, прошу.
Он взял чашку и, не обращая внимания на обжигающий жар, крепко сжал её. Наконец он заговорил, назвав её по имени:
— Мэн Тинхуэй.
Она собиралась вернуться на место, но, услышав его голос, остановилась.
Он спросил:
— Согласно расписанию дежурств, кто из учёных и секретарей должен был оставаться прошлой ночью в академии для составления указа?
Взгляды всех присутствующих мгновенно впились в неё, словно языки пламени, сжигая с головы до ног.
Ей не нужно было смотреть, чтобы понять, как смотрят на неё Фан Хуай и остальные. Она покачала головой и без малейшего колебания ответила:
— Докладываю Вашему Высочеству, вашей слуге это неизвестно.
Раздался резкий треск — чашка на столе упала на пол. Казённый фарфор разлетелся на куски, обжигающий чай разлетелся во все стороны.
Он опёрся локтем о стол, его кулак слегка сжался.
Если бы взглядом можно было убивать, он бы уже тысячу раз подверг её самой мучительной казни.
Её лицо оставалось спокойным, словно она не замечала его ярости. Она медленно наклонилась и начала собирать осколки.
Его лицо становилось всё более суровым.
Если в этой академии и был хоть один человек, который сказал бы правду, то этим человеком должна была быть она. Как он мог подумать, что наступит день, когда даже она солжёт ему в лицо?
Собрав осколки, она выпрямилась и, покорно стоя на месте, смотрела на него своими сияющими, как вода, глазами.
— Мэн Тинхуэй, — снова заговорил он, и в его глазах бушевал гнев, — я спрашиваю тебя ещё раз: кто оставался в академии прошлой ночью?
Её взгляд был тёплым и ясным. Она смотрела на него, просто смотрела, а затем внезапно опустилась на колени и тихо произнесла:
— Среди тех, кто оставался прошлой ночью, была и я, ваша слуга.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
