На полу ещё виднелись мокрые пятна и мелкие осколки фарфора, которые она не успела собрать.
Она так и стояла на коленях. Алая ткань её официального платья на коленях промокла, из-под них выглядывали острые края осколков. Лицо её было спокойным, а глаза сияли влажным блеском.
Среди тех, кто оставался ночью в академии, была и она.
Он отчётливо это услышал, но холод в его глазах лишь усилился. Он спросил ещё раз:
— Кроме тебя, кто ещё?
Она вдруг улыбнулась ему и тихо произнесла:
— Со времён основания нашей династии, после того как ворота академии Ханьлинь запираются на ночь, никому не дозволено входить. Кроме самой императрицы, даже саньгун1 не смеют нарушать это правило. Осмелюсь спросить, какое важное дело заставило Ваше Высочество сегодня ночью преступить этот устав?
Все присутствующие знали причину, но только она осмелилась задать ему этот вопрос.
Фан Хуай, стоявший позади, нахмурился и посмотрел на неё. Во взглядах нескольких других чиновников тоже промелькнуло беспокойство, они все за неё переживали.
Ин Гуа сидел, не сводя с неё глаз.
Какое важное дело?
С самого утра во всём Запретном городе не осталось никого, кто бы не знал причину его гнева.
И кто из всех этих учёных и секретарей, собравшихся сейчас в Зале составления указов, посмел бы, как она, с таким безразличием задать этот вопрос?
Да ещё и прикрываться при этом столь высокопарно звучащим «уставом предков».
Он знал, что она мастер притворяться, и знал, что за каждым её словом и жестом скрываются хитросплетения мыслей. Но сейчас он был слишком утомлён, чтобы продолжать с ней эту игру, и не хотел больше видеть её притворно-невинных глаз.
Костяшки его пальцев застыли от холода, и стоило ему пошевелиться, как казалось, что сами кости тихо скрипят от напряжения.
— Мэн Тинхуэй.
Он заговорил, но произнёс лишь её имя и больше ни слова.
Она опустила глаза. Умная и дальновидная, она уловила всю ярость, скрытую за этими словами. Тут же опустив рукава, она достала из них тонкий доклад, подняла его обеими руками и почтительно поднесла ко лбу.
— Прошлой ночью несколько учёных получили приказ составить указ. Я, в своём скромном чине прислуживала им, чтобы после составления черновика переписать его начисто. Однако я, будучи в низком чине и не имея опыта, никогда прежде не оставалась на ночное дежурство. Вчера это было впервые, и я, по незнанию правил, по ошибке приняла черновую версию за окончательный вариант и переписала её. Сегодня утром слуга, не проверив должным образом, отнёс копию во внутренние палаты к Вашему Высочеству. Это и вызвало столь сильный гнев Вашего Высочества, что вы, нарушив устав предков, явились ночью в академию требовать ответа. Всё это — моя вина. Это мой покаянный доклад. Прошу Ваше Высочество унять свой гнев.
Все были ошеломлены.
Никто из чиновников Ханьлиня, стоявших позади, не ожидал от неё таких слов. Но как бы они ни были удивлены, на их лицах не дрогнул ни один мускул.
Его лицо тоже резко изменилось.
Как он мог подумать, что этот черновик указа, который сегодня потряс весь императорский дворец, внутренние палаты, шесть министерств, Секретариат и все учёные палаты, будет ею в нескольких словах превращён в простое недоразумение.
И уж тем более он не мог представить, что она даже подготовила покаянный доклад, словно заранее знала, что он придёт, и ждала здесь, чтобы он потребовал ответа.
Этим она вынуждала его поверить её словам.
Но как он мог по-настоящему в это поверить?
Даже если у неё не было опыта, она не могла быть настолько глупа, чтобы принять черновик за окончательный вариант. И разве перед отправкой во внутренние палаты указ не должны были проверить ещё раз?
Но раз уж она так сказала, старые сановники Ханьлиня, конечно, не станут ей возражать. Она взяла всю вину на себя, и они, скорее всего, были этому только рады. Зачем им говорить, что её слова — ложь?
Однако черновик всё равно был кем-то написан. И даже если он был переписан и отправлен по ошибке, это всё равно ясно показывало отношение чиновников Ханьлиня к отстранению Ван Ци от должности.
Но он больше не мог продолжать расследование.
Её руки всё ещё были подняты, пальцы слегка согнуты. Тонкий доклад лежал на её ладонях, белый, как сияние снега, и ослепительно яркий.
Его гнев не только не утих, но, раззадоренный этим спектаклем с добровольным покаянием, разгорелся ещё сильнее. Однако лицо его уже не было таким мрачным. С четырнадцати лет он служил во внутренних палатах, видел бесчисленное множество политических бурь и интриг. Разве он не умел играть?
И он слегка улыбнулся.
А затем протянул руку и взял её доклад.
Но в душе он яростно произнёс: «Мэн Тинхуэй, сегодня ты добровольно приняла на себя эту несуществующую вину, чтобы завоевать расположение чиновников Ханьлиня. Не пожалей однажды о том, что потеряла мое доверие».
Разворачивая доклад, он тихо произнёс:
— Столь серьёзное дело — не место для ребячества. Лишить жалованья на полгода, и впредь запретить оставаться на ночные дежурства. Если… — его взгляд, пробежав по докладу, внезапно замер, слова оборвались. Он снова взглянул на неё и продолжил: — Если в будущем допустишь ещё одну ошибку, навсегда лишишься права служить в академии Ханьлинь.
Тон его был холоден, суров и ровен, но пальцы, сжимавшие доклад, были напряжены до предела.
Она низко поклонилась и сказала:
— Благодарю Ваше Высочество за милость не изгонять меня. Впредь я буду служить в академии Ханьлинь со всем усердием и не посмею совершить ни малейшей ошибки.
Он посмотрел на стоявших позади неё людей, затем опёрся локтем о стол. Доклад, который он держал в пальцах, с шуршанием развернулся. Буквы на нём были достаточно крупными, чтобы все могли их видеть. Затем он встряхнул кистью, и уголок доклада коснулся зелёного язычка пламени дворцовой свечи. С шипением бумага загорелась.
Не слыша его слов, она так и стояла на коленях, опираясь руками на пол, усыпанный осколками, отчего её ладони пронзала острая боль.
Внезапно Фан Хуай вышел вперёд и, поклонившись, сказал:
— Ваше Высочество, простите за прямоту. Мэн Тинхуэй с самого поступления в академию Ханьлинь служит усердно и добросовестно. Ошибка с переписыванием указа — единичный случай. Если наказать её запретом на ночные дежурства, я считаю, это будет слишком сурово.
Как только он это сказал, остальные тут же его поддержали.
Она продолжала неподвижно стоять на коленях, склонив голову так, что лица её не было видно.
Он смотрел, как огонь пожирает доклад, стряхнул с пальцев прилипший пепел и на удивление легко согласился:
— Что ж, послушаемся слов наставника Фаня. Накажем её только лишением жалованья на полгода.
Она тут же ответила:
— Благодарю Ваше Высочество.
Её голос, тихий и нежный, ударил ему прямо в сердце.
Он встал, выражение его лица смягчилось. Обращаясь к Фан Хуаю и остальным, он сказал:
— Как она и говорила, я пришёл сюда сегодня ночью без предварительного разрешения и действительно нарушил правила.
Все в комнате в один голос сказали «не осмелимся» и, опустив головы, проводили его до дверей.
Когда он ушёл и его тень исчезла вдали, один из старых сановников повернулся и помог ей подняться с пола.
— Здесь холодно, да ещё и осколки. Ты так долго стояла на коленях, наверняка тебе было очень тяжело, — с сочувствием сказал он.
Она с улыбкой покачала головой:
— Ничего страшного.
Фан Хуай, прищурившись, долго смотрел на неё, а затем сказал:
— Ты сегодня иди домой и отдохни. А завтра утром приходи ко мне.
Она послушно кивнула, собрала свои вещи, накинула тёплую накидку и вышла.
Снаружи дул пронизывающий до костей ветер. Мокрое от чая место на её платье мгновенно покрылось тонкой корочкой льда, которая твёрдо и неприятно билась о колени.
Выйдя из ворот академии Ханьлинь и свернув за угол на главную улицу, она не успела сделать и нескольких шагов, как кто-то резко дёрнул её в сторону. Не успев опомниться, она споткнулась и упала прямо в мужские объятия.
- Саньгун (三公 / sāngōng) — «Три высших сановника», самые высокопоставленные чиновники в имперском правительстве. Конкретные должности, входящие в эту группу, менялись в разные эпохи, но они всегда занимали ключевые позиции в управлении государством.
↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
