Ночь стала непроглядно-тёмной. Во внутренних покоях не зажигали свечей, и ложе тонуло во мраке.
Ночи в начале лета всё ещё были прохладны, и открытая кожа остывала. После огня страсти пот давно испарился. Пурпурное платье и алая юбка, смятые и бесформенные, были разбросаны повсюду.
У её уха раздавалось его тихое, глубокое и сильное дыхание, каждый выдох которого будоражил остатки волнения в её теле.
Она прижалась к его руке, её тело обмякло, словно глина. Лишь спустя долгое время, немного придя в себя, она с трудом поднялась, стянула с себя полуспущенные одежды, затем перевернула его тело, нагой сошла с ложа и пошла искать своё официальное платье, которое он в порыве страсти сорвал и разбросал по полу.
Слабый свет дворцовых фонарей проникал снаружи, освещая холодные плиты пола.
В тусклом ночном сумраке она, не зажигая свечей, склонилась у лакированного столика для одежды и наощупь подобрала алое одеяние, нижнюю рубашку и поясную юбку, затем, встряхнув их одну за другой, начала одеваться.
Бёдра невыносимо ныли. Стоило ей лишь слегка приподнять колено, как казалось, что всё её тело внизу разрывается на части.
Она тихо вздохнула, пытаясь успокоиться, и дрожащими пальцами застегнула пуговицы на официальном одеянии. Затем присела на корточки, чтобы найти на полу пояс из рога носорога. Её длинные волосы водопадом ниспадали на обнажённые голени.
Хотя тело болело, в сердце разливалось тёплое течение.
Она ни разу не обернулась, зная, что он не спит. Знала и то, что прошедшая страстная ночь не принесла ему полного удовлетворения. Если бы не жалость к ней, впервые познавшей мужчину, разве он отпустил бы её так быстро, оставшись неудовлетворённым и полным огня?
Она долго шарила по полу, и как только кончики её пальцев коснулись края пояса, сильные руки обняли её сзади, а ухо обожгли его губы.
— Ваше Высочество… — проговорила она, пытаясь увернуться и одновременно вытянуть пояс.
Но он крепко сжал её руку и, целуя её в щеку, произнёс с прохладой в голосе:
— Разве я позволил тебе покинуть дворец?
Она замерла и ответила:
— Ваша слуга вошла в Восточный дворец уже два часа назад. Дворцовые слуги снаружи и евнухи при Вашем Высочестве — все это знают. Если я ещё задержусь, боюсь, завтра при дворе снова поползут слухи.
— Раз ты это знаешь, — его рука скользнула под её официальное платье, — то не стоило тебе так приседать, выставляя бёдра и соблазняя меня.
От его прикосновения кожа вспыхнула, и жар проник до самых костей.
Она слегка вздрогнула, кровь прилила к лицу.
— Ваша слуга не хотела соблазнять Ваше Высочество… — закусив губу, пробормотала она. Лишь после его слов она поняла, насколько соблазнительной была её поза, когда она искала одежду на полу.
Его губы коснулись её мочки уха.
— Как только я вижу тебя в этом официальном одеянии, я хочу сорвать его и бросить тебя под себя.
Эти слова были слишком откровенными и волнующими. Уши её горели. Она и представить не могла, что за его холодным и сдержанным обликом скрывается такая всепожирающая страсть.
Увидев её лёгкое напряжение, он тихо рассмеялся, поднял её на руки и пошёл обратно к ложу.
— Ночь только началась. Ты хочешь в этих рваных одеждах пройтись на виду у всей дворцовой стражи и всех ведомств? Уйдёшь попозже, когда во всех павильонах погасят огни.
Ей оставалось лишь подчиниться. Когда он опустил её у ложа, она поспешила к низкому столику в другом конце, нащупала и зажгла дворцовую свечу. Обернувшись, она увидела его недовольное лицо и поспешно объяснила:
— Если люди снаружи увидят, что в покоях Вашего Высочества даже свечи не горят, разве это не вызовет подозрений?
Говоря это, она взмахнула рукой и случайно смахнула со столика докладную записку.
Её взгляд скользнул по ней. Она увидела, что доклад был подписан несколькими старыми чиновниками из Центрального Секретариата, и, разобрав что-то о советнике Гу, всё поняла. Подумав, она подняла на него глаза и сказала:
— Советник Гу уже давно хворает в своей усадьбе. Не думал ли Ваше Высочество лично попросить его вернуться к делам? Ведь дело Ван Ци уже закрыто, а положение министра Гу чрезвычайно весомо, он не может долго отсутствовать при дворе.
Он молча смотрел на неё. Его лицо в колеблющемся свете свечи то освещалось, то погружалось во мрак, не позволяя угадать ни радости, ни гнева.
Она продолжила:
— Ваша слуга не знает, почему Ваше Высочество в своё время перевели Цао Цзина в Цензорат, но в деле Вэй Минсяня он проявил себя как весьма принципиальный человек. Ваша слуга осмеливается просить за него. Не могли бы вы, Ваше Высочество, вернуть его в Секретариат на мою прежнюю должность увещевателя?
Он резко дёрнул её к себе и, обняв, неторопливо произнёс:
— Ты только достигла четвёртого ранга, а уже научилась торговать должностями и переманивать людей на свою сторону?
От этих откровенных слов у неё похолодело внутри.
Она подняла на него глаза. Выражение его лица было непроницаемым, взгляд — холодным и скрыто властным. Он ничем не напоминал того страстного мужчину, что осыпал её поцелуями мгновения назад.
Она опустила голову.
— Ваша слуга не это имела в виду.
— Если бы не твоё обещание продвижения по службе, думаешь, у Цао Цзина хватило бы смелости первому выступить с обвинениями против Вэй Минсяня? — он сделал паузу и добавил: — Сначала визит в Палату цензоров, потом в академию Ханьлинь. Ты даже Фан Хуая уговорила. Воистину велики твои таланты.
Хотя он и держал её в объятиях, от его слов по спине у неё пробежал холодок.
Эти слова — не то упрёк, не то похвала, наполовину прощупывание, наполовину предостережение. Обо всех её передвижениях ему докладывал Хуан Бо, а его проницательный и острый ум легко мог сложить два и два. Её должность, экипаж и дом — всё было даровано им. Всё, что она делала за пределами дворца, было возможно лишь потому, что она пользовалась славой фаворитки наследного принца. Он был прав. В ту ночь, если бы она не пообещала Цао Цзину повышение, тот никогда бы опрометчиво не выступил против Вэй Минсяня. А Цао Цзин поверил ей лишь потому, что все знали, насколько она обласкана его милостью.
Он был так добр к ней, его награды и пожалования превосходили все нормы, в минуты близости он был невероятно нежен, но в государственных делах не терпел ни малейшего превышения полномочий.
Он дал ей славу фаворитки, но не позволял ей вести себя как фаворитке, выпрашивающей должности. Он давал ей понять: всё, что она имеет, — это потому, что он захотел ей это дать. А если она попытается требовать что-то в обмен на заслуги, это будет расценено как дерзость.
От этих мыслей у неё защемило в сердце, и она тихо прошептала:
— Ваша слуга не имела намерения проявить неуважение к Вашему Высочеству.
Кто, читая исторические хроники, не знает, что судьбы корыстных фаворитов и льстивых сановников целиком и полностью зависят от прихотей и настроения правителя? Сегодня он добр к ней, потому что ему так хочется. Но если завтра ему этого больше не захочется, как она сможет сохранить свою должность и жизнь?
Эта резкая перемена в нём, от жара к холоду, застала её врасплох, лишив опоры и повергнув в смятение.
Он ещё даже не взошёл на трон, а подозрительность императорского сердца уже проявлялась так явно, в одно мгновение выдернув её из волн недавнего блаженства.
Всё-таки он холодный, бесстрастный человек.
Он долго смотрел на неё, затем медленно сжал руки, прижимая её к себе крепче.
— Я исполню твою просьбу. Цао Цзин будет переведён на должность увещевателя.
Она нахмурилась, удивлённая резкой сменой его тона.
— Ваше Высочество?
Он положил руку ей на затылок, прижимая её голову к своей груди, и тихо сказал:
— Если бы ты могла поменьше думать, мне было бы намного легче.
— Ваша слуга не думает лишнего, — пробормотала она. — Ваша слуга просто не может понять Ваше Высочество. — Она коснулась рукой левой стороны его груди и тихо добавила:
— Ваша слуга не знает, что нужно сделать, чтобы вы были по-настоящему довольны.
— Ты и так всё делаешь очень хорошо, — ответил он.
Она подняла на него глаза:
— Но Ваше Высочество только что упрекал вашу слугу в превышении полномочий.
Его длинные пальцы скользнули по её волосам.
— Ты превысила полномочия. Но я доволен.
Она неподвижно замерла в его объятиях, её взгляд следил за трепещущим пламенем свечи у изголовья. Спустя долгое время она снова заговорила:
— Ваша слуга вдруг вспомнила. В детстве в женском монастыре держали собаку. Когда её только подобрали, она была очень дикой. Человек, подобравший её, привязал её у стены. То кормил её досыта, то морил голодом несколько дней. После нескольких таких уроков собака постепенно всё поняла и стала очень послушной перед тем человеком. Тогда он позволил ей охранять монастырский двор. Поскольку её теперь всегда хорошо кормили, она с радостью свирепо лаяла у ворот, отпугивая злоумышленников. Она думала, что так и проведёт остаток жизни, сытая и в безопасности. Но кто бы мог подумать, что через несколько лет её зарежут и съедят чужие люди. А тот, кто её подобрал и вырастил, не особенно и горевал. Он просто решил, что лишился сторожа, и пошёл искать новую бездомную собаку.
Он слушал, и его взгляд становился всё холоднее.
Она перевела дух и продолжила:
— И сейчас ваша слуга думает, что немного похожа на ту собаку. — Она повернула лицо, встретившись с ним взглядом, и тихо сказала: — Но между вашей слугой и той собакой есть разница. Ваша слуга думает: будь я той собакой, даже если бы меня ждали нож и котёл, я бы хотела, чтобы моя плоть и кости оказались на блюде у того, кто меня подобрал. Пусть он съест мою плоть, выпьет бульон из моих костей и будет спать на моей шкуре.
Его лицо исказилось от внезапного гнева, и он мёртвой хваткой вцепился в её талию.
Она, не испугавшись, лишь вскинула тонкие брови:
— Ваша слуга любит Ваше Высочество так сильно. Отчего же Вы гневаетесь?
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
