Из чьего же дома доносятся звуки поперечной флейты, растревожив в моем сердце глубокую печаль?1
Незаметно подоспел конец февраля. Погода стояла на редкость ясная: в солнечном свете уже чувствовалось немного больше тепла. Снег в Бэйсине растаял, и с крыш свисали большие и маленькие, прозрачные, словно хрусталь, ледяные сосульки.
В школах ещё продолжались зимние каникулы, поэтому учителя разъехались по домам. Линь Ханцзин поселилась в небольшом дворике, принадлежавшем женскому монастырю. Обычно там жили лишь пожилые супруги, присматривавшие за воротами, и царила глубокая тишина.
Погода стояла холодная. Линь Ханцзин по неосторожности простудилась. Поначалу она думала, что примет несколько таблеток, и всё пройдёт, но болезнь с каждым днём усиливалась. И всё же она продолжала, превозмогая недомогание, ежедневно учить нескольких детей писать кистью. В конце концов у неё начался кашель.
В тот день тёплый полуденный свет косо лился в окно. В маленькой печке, стоявшей посреди комнаты, красными углями тлел огонь. Рядом с крышкой сушились несколько корочек мандарина, наполняя помещение тёплым душистым ароматом.
Линь Ханцзин, сдерживая головную боль, с трудом сидела за столом и учила детей писать иероглифы.
Один мальчик, до этого склонившийся над столом, вдруг поднял голову:
— Сестрица Линь, у меня мёрзнут руки.
Линь Ханцзин слегка улыбнулась, она знала, что он просто хочет увильнуть от занятий. Кашлянув несколько раз, она тихо сказала:
— Иди сюда, я погрею тебе руки.
Не успела она договорить, как остальные трое или четверо детей тоже загалдели, наперебой жалуясь, что у них мёрзнут руки.
Линь Ханцзин взглянула на часы и поняла, что уже наступил полдень, а дети устали писать. Она не стала их заставлять и лишь улыбнулась:
— Тогда на сегодня закончим. Продолжим завтра.
Один из детей тут же подбежал к ней:
— Учительница, пойдём с нами во двор играть!
Он коснулся руки Линь Ханцзин и тут же отдёрнул свою:
— У вас рука такая горячая! Даже горячее печки.
В этот момент в комнату вошла пожилая монахиня, принёсшая обед.
— Учительница Линь, пора обедать.
Она поставила на стол тарелку овощей и миску риса, но, взглянув на Линь Ханцзин, тут же встревожилась:
— Учительница Линь, вам, кажется, стало ещё хуже. Посмотрите только, какое у вас лицо…
Линь Ханцзин коснулась щеки — кожа обжигала. Перед глазами всё поплыло и закружилось, однако она по-прежнему держалась и с улыбкой ответила:
— Ничего страшного. Немного полежу, и мне станет лучше.
Пожилая женщина посмотрела на неё и добавила:
— В последние дни сюда несколько раз приходила какая-то женщина, называвшая себя вашей Седьмой тётушкой. Я сказала, что вас нет, и не пустила её.
Линь Ханцзин ненадолго замолчала, затем подняла голову:
— Спасибо вам. Через несколько дней я, пожалуй, переберусь в учительскую, просто сменю место, чтобы они не смогли меня найти. Как только достану билет на корабль, сразу уеду.
Пожилая монахиня заметила, как слабо звучит её голос, и покачала головой:
— Учительнице Линь всё-таки нужно показаться врачу. На дворе такой холод, нельзя же запускать болезнь.
Линь Ханцзин кивнула и посмотрела на еду. Есть она не могла. Тогда, опираясь на стол, поднялась и обратилась к детям:
— Вы ведь хотели выйти поиграть? Я отведу вас во двор.
Дети радостно захлопали в ладоши и некоторое время играли вместе с Линь Ханцзин. Затем за ними пришли родители.
Пожилая монахиня, увидев, как Линь Ханцзин ослабла, сказала:
— Больше вам здесь делать нечего. Учительница Линь, возвращайтесь в комнату и отдохните.
Линь Ханцзин кивнула.
Но, случайно подняв голову, вдруг изменилась в лице: у ворот дворика стоял Сяо Бэйчэнь с несколькими часовыми.
Он снял военную фуражку и передал её Го Шаолуню. Его взгляд, острый и яркий, словно вспышка молнии, скользнул по двору.
Линь Ханцзин отвернулась и направилась к своей маленькой комнате. Едва она открыла дверь, как Сяо Бэйчэнь уже подошёл следом.
Она поспешно попыталась закрыть дверь, но он выставил руку и не позволил ей захлопнуться.
Линь Ханцзин опустила глаза и прошла в комнату. Подойдя к столу, она принялась собирать кисти, тушь и бумагу.
Сяо Бэйчэнь вошёл и, глядя на неё, с лёгкой улыбкой сказал:
— В последние дни меня так одолели служебные дела, что я не мог ни на что больше найти времени. Даже не пришёл тебя проведать. Ты, наверное, сердишься на меня?
Линь Ханцзин замерла, держа в руке кисть, и подняла на него холодный взгляд:
— Сяо Бэйчэнь, я знаю, что ты мастер уходить от главного и четырьмя унциями одолевать тысячу цзиней. Ты довёл это искусство до совершенства. Чего же ты ещё хочешь?
Сяо Бэйчэнь слегка улыбнулся:
— Хочу, чтобы ты мной восхищалась.
Линь Ханцзин от злости лишилась дара речи и, не ответив, продолжила собирать вещи.
Сяо Бэйчэнь снова заговорил:
— Седьмая тётушка сказала, что отец вернётся через несколько дней. Если я не заберу тебя домой сейчас, после его возвращения мне точно не избежать его палки.
В конце он улыбнулся:
— Ты, оказывается, настоящее бедствие в моей судьбе. Из-за тебя отец уже не раз меня отчитывал.
Линь Ханцзин спокойно ответила:
— Раз я бедствие, главнокомандующему лучше держаться от меня подальше.
- «Ещё вчера колокола к застолью призывали, треножники роскошные все блюда украшали — сегодня же лишь тлен кругом, и только лес холодный и безмолвный бросает с веток листья» (钟鸣鼎食一朝倾，疏林冷清尽萧落 / zhōng míng dǐng shí yī zhāo qīng, shū lín lěngqīng jìn xiāoluò) — поэтическая строка построена на резком контрасте. Первая половина говорит о былом ослепительном богатстве и высоком положении, а вторая — показывает, что от этого ничего не осталось, кроме холодной, пустой и увядающей осенней природы. Это классический для китайской литературы мотив бренности земной славы (очень созвучный атмосфере романа «Сон в красном тереме».
В древнем Китае слуги ударяли в огромные ритуальные колокола (编钟 — бяньчжун), которые висели на специальных деревянных рамах в парадных залах дворцов, чтобы пригласить господ к трапезе. Огромные бронзовые колокола в Китае были символом верховной власти и колоссального богатства. Звонили в них не просто бытовые слуги, а специально обученные придворные музыканты. Они ударяли по бронзе деревянными шестами или молотами. Ритуал означал, что трапеза аристократа была настолько роскошной, что каждый вынос блюд превращался в настоящее придворное представление. Музыканты били в колокола, задавая ритм, а слуги подавали изысканные яства. «Еда на треножниках» — это древние бронзовые сосуды дин, в которых подавали мясо только высшей знати.
В противоположность образ поздней осени или зимы, когда деревья сбросили листву, символ увядания и одиночества. Автор показывает нам, что люди уходят один за другим, как листья опадают с ветвей деревьев.
«Из чьего же дома доносятся звуки поперечной флейты, растревожив в моем сердце глубокую печаль?» (谁家横笛，吹动浓愁 / shéi jiā héngdí, chuī dòng nóngchóu) — поэтический подзаголовок. Образ одинокой флейты, доносящейся издалека, традиционно связан с тоской, разлукой и воспоминаниями. «Поперечная флейта» — это традиционная китайская бамбуковая флейта (ди или дицзы). Её звучание часто описывают как чистое, звонкое, но в то же время пронзительно-тоскливое. В литературе звук флейты ночью — главный катализатор ностальгии и тоски по дому или любимому человеку. Лин Си здесь мастерски опирается на классику. В китайской поэзии этот образ вечен. Например, у великого поэта Ли Бая есть похожая знаменитая строчка: «Кто-то ночью втайне играет на нефритовой флейте… у кого же не всколыхнётся тоска по родному дому?»
↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
