Глава шестьсот шестьдесят третья. Жемчужина Духа готовится к перерождению
Когда Ли Чаншоу только прибыл в город Чаогэ, он долго и тщательно обдумывал, какую из шести министерских должностей ему занять. После нескольких сравнений он в итоге решил выбрать место даши1.
Разумеется, главной причиной выбора должности даши вовсе не было то, что это «самый беззаботный пост».
Он клялся девственностью Бянь Чжуана: если он кривит душой, то пусть Бянь Чжуан всю жизнь хранит тело в чистоте ян2.
Будучи обычным влиятельным сановником Небесного двора, советником номер один Его Величества Юйди, малоизвестным старым небожителем великих Пустошей и единственным признанным младшим братом великого наставника учения Жэнь, Ли Чаншоу не мог позволить мирской власти связать себя по рукам и ногам.
Историограф считался фигурой весьма специфической для земных династий. Хотя в большинстве случаев, что правитель велел записать, то историограф и обязан был вывести кистью.
Однако в государстве Шан существовало правило: «Ван не карает историографа». В худшем случае могли втайне подстроить покушение или скоропостижную кончину.
Должность даши не требовала выполнения большого объема практических дел. В его подчинении находилась группа писцов, отвечавших за регистрацию жертвоприношений, военных походов, празднеств и других важных событий государства Шан.
До этого Ли Чаншоу в Чаогэ в основном занимался изучением истории человеческого рода. Изредка он появлялся на людях, чтобы рассказать пару историй о людях или поведать любопытные случаи о Желтом императоре Сюаньюане и его трех тысячах наложниц, чем снискал себе немалую славу.
Гарем Сюаньюаня — неисчерпаемое духовное богатство человечества великих Пустошей. Кто понимает, тот поймет.
Ди И испустил дух, Дисинь взошел на престол. В ту дождливую ночь произошло немало событий: смута, войска, горы трупов, заполнившие своды дворцовых ворот… Но под кистью Ли Чаншоу осталась лишь одна фраза:
— Ди И почил, его законный старший сын Цзы Шоу взошел на престол под именем Дисинь.
Написав эту строку в управе даши, Ли Чаншоу положил на письменный стол заранее подготовленное прошение об отставке, призвал нескольких своих заместителей и мягко дал им наставления.
— Господин, почему вы внезапно решили оставить службу?
Ли Чаншоу с улыбкой ответил:
— Годы уже не те, силы покидают меня, да и глаза совсем ослепли.
Сказав это, он поднялся. Люди поспешили поддержать его под руки, но он жестом остановил их.
В государстве Шан для отставки не обязательно было идти во дворец к великому вану. Даже если ты занимал пост одного из шести министров или трех гунов, достаточно было просто оставить письмо.
Причина «преклонного возраста» была самой обычной. Если бы он написал «сердце мое стремится к запредельному в поисках покоя и праздности», то в глазах ценителей изящной словесности государства Шан он стал бы истинным «мужем высокой чистоты».
Ли Чаншоу не гнался за славой, поэтому использовал простейшее оправдание.
Выйдя из управы даши, он сел в заранее нанятую повозку, запряженную волом, удобно устроился на мягких подушках и, глядя на проплывающие облака, направился к городским воротам.
Не было ни торжественных проводов, ни толп зевак.
Как он пришел когда-то, так и уходил — в тишине.
Он не унес с собой ни единого облачка, не унес и девичьих грез.
Оставаться в Чаогэ дальше не имело особого смысла. Дисинь уже занял трон, и колеса великого бедствия начали стремительно вращаться.
Хотя он сам уже многое изменил, сценарий Небесного Дао все еще не претерпел коренных перемен.
Что он делал все эти годы в Чаогэ?
На самом деле, он сделал многое, но по сравнению с общим ходом вещей в мире это были лишь незначительные мелочи.
Впрочем, если вдуматься, то, что его никто не пришел проводить, было действительно немного…
— Даши! Господин даши!
Знакомые крики донеслись сзади, и уголки рта Ли Чаншоу несколько раз дернулись.
Что ж, лучше бы этот провожатый не приходил вовсе.
Повозка, покачиваясь, остановилась за городскими воротами. Вэнь Чжун во главе отряда стражников подскакал на коне, продолжая громко звать его.
Ли Чаншоу спрыгнул с повозки и, спрятав руки в рукава, стал ждать.
Вэнь Чжун подлетел к нему, спрыгнул с коня и поспешно сложил руки в даосском приветствии, с тревогой спрашивая:
— Даши, новый ван только воцарился, неужели вы чем-то недовольны?
— Вовсе нет, я всем доволен, — улыбнулся Ли Чаншоу. — Нельзя же вечно развлекаться в мире смертных. Раздоры в Чаогэ временно утихли, и мне пора возвращаться.
Вэнь Чжун нахмурился, погрузившись в раздумья. Он хотел было попросить Ли Чаншоу остаться, но чувствовал, что разница в их статусе слишком велика, поэтому смог лишь произнести:
— Я еще не успел вдоволь наслушаться ваших наставлений, а вы уже возвращаетесь. Это станет величайшим сожалением в моей жизни.
— Ха-ха-ха! — Ли Чаншоу махнул рукой. — Младший наставник, ох, нет, великий наставник, вы слишком любезны. Пойдемте присядем вон там, я выпью с вами по чарке вина и немного побеседую.
Ли Чаншоу развернулся и пошел к небольшой роще неподалеку.
Вэнь Чжун поспешил за ним и, опередив на шаг, сказал:
— Позвольте ученику все подготовить.
Когда они скрылись от глаз простых смертных, Вэнь Чжун установил барьер, наколдовал стол и стулья, отогнал лесных насекомых и выставил два кувшина отменного вина.
К тому времени как Ли Чаншоу сел, Вэнь Чжун уже наполнил чаши.
Ли Чаншоу улыбнулся:
— Не нужно церемоний, присаживайся.
— Слушаюсь, — Вэнь Чжун, соблюдая этикет ученика, чинно сел напротив Ли Чаншоу. Его седовласый облик сменился обликом человека средних лет.
Вэнь Чжун тихо вздохнул:
— Прошу прощения, дядя-наставник, если выгляжу смешно. Для вас все эти мирские дела наверняка подобны детским играм…
— Здесь ты слишком недооцениваешь человеческий род.
Ли Чаншоу повернул голову в сторону Чаогэ и медленно произнес:
— Смертные не занимаются культивацией, поэтому у них много эгоизма и личных желаний. Сердца людей в этом мире в десятки раз сложнее, чем у большинства жителей Срединного континента, особенно здесь, при мирском дворе. Хотя здесь много грязи, это хорошее место для закалки Дао-сердца. Кстати, Вэнь Чжун, как Дисинь поступил со своими братьями?
— Никак не наказал, — ответил Вэнь Чжун. — В этом Цзы Шоу хорош. Хотя братья не гнушались никакими средствами в борьбе против него, сейчас он лишь дал им праздные должности и ограничил их свободу в поместьях.
Ли Чаншоу удивился:
— Неужели Дисинь жаждет славы милосердного правителя?
Вэнь Чжун немного помолчал и произнес:
— Завтра на рассвете будут казнены все семьи тех придворных, кто ранее вступал в сговор с принцами.
Ли Чаншоу промолчал, а затем добавил:
— Ну что ж, видимо, это очередные приемы имперской политики.
— Дядя-наставник, что вы думаете о Цзы Шоу? — негромко спросил Вэнь Чжун.
Ли Чаншоу улыбнулся:
— Теперь я не посмею так просто отвечать тебе. Стоит мне сказать слово, как ты тут же передашь его в учении Цзе, утверждая, будто я так-то и так-то отозвался о Дисине. Племянник-наставник, что сейчас для тебя важнее: быть великим наставником государства Шан или быть учеником учения Цзе?
— Разумеется, важнее всего быть учеником учения Цзе, — серьезно ответил Вэнь Чжун. — Если бы не наставления моего учителя, разве был бы Вэнь Чжун тем, кто он есть сейчас?
— А затем?
— Просто сейчас наше учение Цзе также ищет способ преодолеть великое бедствие, — продолжил Вэнь Чжун. — Если великое бедствие связано со сменой власти в Южной области, разве оно не связано напрямую с государством Шан? Недавно наше учение Цзе одержало очередную победу, и собратья из учения Чань снова отступили.
Ли Чаншоу спросил:
— Ты думаешь, что в обоих случаях учение Цзе действительно победило?
Вэнь Чжун замер и спросил в ответ:
— Дядя-наставник, неужели мы проиграли?
— Не буду больше обсуждать это с тобой, — Ли Чаншоу покачал головой. — Я не могу подсуживать кому-то одному и должен относиться к учениям Чань и Цзе одинаково.
На самом деле, успешное воцарение Дисиня не принесло учению Цзе никакой реальной пользы. Но связь между Вэнь Чжуном и Дисинем становилась все крепче, а узы между учением Цзе и государством Шан — все прочнее. Учение Чань наверняка было радо такому повороту.
Ничего не поделаешь: с точки зрения великих учений, вероятность смены династии в государстве Шан по-прежнему оставалась крайне высокой.
Иными словами, Цзы Шоу сегодня выиграл малую партию в королевском дворце, но это не означало, что он сможет выиграть большую партию Неба и Земли.
Инициатива в этой большой игре находилась в руках существ, о которых Дисинь даже не мог помыслить.
— Как поживает Хо Лин?
— Отправилась на границу служить генералом, — с горькой усмешкой ответил Вэнь Чжун. — Я хотел помочь старшей сестре-наставнице, но она сказала, что хочет добиться всего сама, и велела мне не вмешиваться.
— Ха-ха-ха!
Ли Чаншоу весело хлопнул в ладоши:
— Племянница-наставница Хо Лин в глубине души весьма упряма.
— Эх… — Вэнь Чжун подавленно вздохнул и продолжил: — Раньше многие собратья просили меня устроить им какую-нибудь службу в мире смертных, чтобы и они могли показать свою удаль. Сейчас время великого бедствия. Если погибнет один Вэнь Чжун — это не беда, но если я втяну в это дело своих собратьев, мне на сердце будет по-настоящему неспокойно.
— Вот как?
***
Ли Чаншоу, прищурившись, слегка улыбнулся и произнёс:
— Племянник, ты ведь не собираешься выведывать у меня, можно ли направить в Великую Шан больше учеников учения Цзе?
— Это…
Вэнь Чжун тут же почувствовал себя неловко, поднялся, сложил руки в почтительном поклоне и поспешно ответил:
— Дядя, у вас и впрямь мудрый взор, подобный факелу1, а оттого мои скромные помыслы никак не утаить от вашего внимания.
- Хуэйянь жуцзюй (慧眼如炬, huì yǎn rú jù) — мудрый взор, подобный факелу; идиома, означающая необычайную проницательность и способность видеть суть вещей. ↩︎
- тело в чистоте ян (纯阳之身, chúnyáng zhī shēn) — в даосизме состояние мужчины, сохранившего изначальную жизненную энергию благодаря половому воздержанию. ↩︎
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
