Лю Фэнь сильно изменилась с тех пор, как только развелась.
Эта прежде смуглая, худая и изнуренная деревенская женщина немного прибавила в весе, и цвет её лица стал здоровым.
У членов семьи Лю были очень красивые черты и форма лица, разве что ростом они не вышли. В своё время Лю Фан была самой видной в семье Лю, иначе как бы она смогла выйти замуж за Лян Бинъаня. Лю Юн тоже был недурен собой; Ли Фэнмэй, хоть и выходила замуж второй раз, была тогда ещё не стара и вполне могла бы найти кого-то пообеспеченнее Лю Юна, но стоило ей на свидании вслепую увидеть его правильные черты лица, как остальные требования сразу отошли на второй план.
Лю Фэнь была худощавой с самой юности, а годы изнурительного труда, сменявшие друг друга, окончательно лишили её всякой красоты.
Даже спустя год отдыха она выглядела лишь немногим лучше, чем когда Ся Сяолань увидела её в первый раз. Она, конечно, уже значительно превосходила тех деревенских сплетниц из Дахэцунь, но перед таким человеком, как Цзи Я, которую холили и лелеяли с самого детства, кожа Лю Фэнь всё ещё казалась недостаточно бледной, а во всём её облике сквозила «деревенщина».
Покупательницы «Синего феникса» не считали Лю Фэнь деревенщиной; им даже очень нравились наряды, которые она им подбирала!
Но Цзи Я была другой — она обладала врождённой утончённой красотой.
Она отличалась от женщин Шанду: Цзи Я прожила за границей около десяти лет, и на такую крестьянку, как Лю Фэнь, она на улице даже не взглянула бы. Однако по сходству черт лица Лю Фэнь и Ся Сяолань Цзи Я уже догадалась, кто она такая. Ей просто не верилось: неужели такая женщина смогла окрутить Тан Хунъэня?
Тан Хунъэнь теперь всё-таки мэр особой экономической зоны; если ему и захотелось женщину, не стал бы он выбирать деревенщину!
Заводя кавалеров за границей, Цзи Я и сама подумывала о том, не женится ли Тан Хунъэнь снова. Но, судя по новостям от семьи Цзи, Тан Хунъэнь все эти годы был один… Именно поэтому семья Цзи могла манипулировать им через Цзи Цзянъюаня. У Тан Хунъэня не было других детей, Цзи Цзянъюань был его единственным родным сыном!
Тот, кто сам инициировал развод, всегда невольно сравнивает себя с новой пассией бывшего супруга.
Если бы Тан Хунъэнь нашёл кого-то лучше Цзи Я, она бы, пожалуй, скрепя сердце, смирилась.
Но глядя на ту, кого он выбрал… Цзи Я почувствовала себя униженной. Она была очень худа, но взгляд её горел, когда она в упор уставилась на Лю Фэнь.
Первым порывом Лю Фэнь при столкновении с кем-либо всегда было отступить. Она была из тех, кто, поймав на себе лишний взгляд, сразу думает, что с ней что-то не так, но ради дочери Лю Фэнь не собиралась уступать ни на йоту.
Нельзя было уступать, ведь не она совершила ошибку!
Сяолань говорила, что она не виновата; бабушка Юй говорила, что она должна сама встать на ноги и стать опорой для дочери; большой руководитель говорил, что она права — значит, так оно и есть.
Лю Фэнь ответила ей таким же пристальным взглядом.
Цзи Я невольно сильнее сжала руку невестки. Мало того что деревенщина осмелилась явиться на такое мероприятие, так она ещё и дерзит ей — и всё это из-за того, что Тан Хунъэнь её разбаловал. Неужели Тан Хунъэнь решил таким способом унизить её, показав, что она, Цзи Я, и мизинца этой деревенщины не стоит?
— Ах…
Жена Цзи Линя вскрикнула от того, что Цзи Я неожиданно больно ущипнула её.
Этот звук нарушил воцарившееся молчание.
Цзи Линь первым выразил своё недовольство:
— Мэр Тан, сегодня речь идёт о делах наших двух семей, не думаю, что присутствие посторонних здесь уместно!
Цзи Линь уже извинялся перед Ся Сяолань, но та продолжала упорствовать. Цзи Линь считал, что его сестра неправа, но и о Ся Сяолань он был не лучшего мнения.
Прежде чем Тан Хунъэнь успел что-то сказать, бабушка Юй тихо усмехнулась:
— Раз это ссора двух семей, зачем тогда впутывать непричастных людей? Почему же ваша семья тогда не взывала к благоразумию, а теперь боится, что чужие люди над вами смеяться будут?!
На лице бабушки Юй так и читалось: «Да вы и есть одно большое посмешище». Её седые волосы были уложены волосок к волоску; она сидела на стуле с суровым и сосредоточенным лицом, выглядя крайне серьезно, а каждое её слово било в самое больное место.
Цзи Линь не знал, кто эта старуха, но от её слов у него перехватило дыхание от досады.
Обстановка была не совсем подходящей, но Ся Сяолань очень хотелось рассмеяться.
Бабушка Юй всегда разговаривала так резко. Когда они только начали снимать жильё, каждое её слово словно вонзалось в печень. Она переругалась со всеми соседями; одинокая старуха — только Ся Сяолань не хотела принимать это близко к сердцу, а Лю Фэнь по натуре была настолько добродушной, что они смогли прожить бок о бок больше года.
Дело было не в низком эмоциональном интеллекте: колкости бабушки Юй были её способом защиты, её «образом» для внешнего мира.
Раньше Ся Сяолань и Лю Фэнь тоже были для неё объектами настороженности, и, конечно, им не стоило ждать от старухи доброго слова. Но теперь, когда мать и дочь согрели её сердце и бабушка Юй направила своё «секретное оружие» на других, Ся Сяолань чувствовала истинное облегчение!
Тан Хунъэню тоже хотелось рассмеяться: если Цзи Линь начнёт спорить со старухой, он проиграет в любом случае, даже если окажется прав.
Тем более что бабушка Юй говорила дело, быстро и точно попадая в самую суть.
Тан Хунъэнь перехватил инициативу:
— Это дело наших двух семей, но раз уж Цзи Я сама впутала других, то для примирения нам всем придётся сесть и поговорить. Давайте перейдём к делу. Повторюсь: я благодарен семье Цзи за то, что они вырастили Цзянъюаня, но вы намеренно оборвали нашу связь, из-за чего я не видел сына двенадцать лет. И сегодня в присутствии Цзянъюаня мы выясним всё до конца!
Лицо Цзи Линя потемнело, а его жена попыталась сгладить углы:
— Это всё дела минувших дней. Ради Цзянъюаня, стоит ли об этом поминать?
Бабушка Юй снова издала презрительное «пфи». Жене Цзи Линя это тоже не понравилось: откуда взялась эта старуха, которой обязательно нужно влезть в чужие семейные дела?
Если говорить о том, чтобы делать всё, что вздумается, бабушка Юй в этом деле могла бы стать наставницей самой Цзи Я.
В её возрасте ей осталось жить не так много лет, поэтому говорила она совершенно без оглядки на приличия:
— Сяолань, учись, вот они — культурные люди из образованных семей! Чему учиться? Учись их толстокожести. Без такой толстой кожи их методам поведения было бы трудно найти оправдание! Если ты к ним не проявляешь снисхождения, значит, ты мелочная… Такие люди больше всего пекутся о своей репутации: стоит им один раз сказать «извините», и сколько бы неприятностей ни произошло до этого, всё должно быть забыто. Культурные люди, что поделаешь — их репутация ценится дороже, чем у других.
Семья Цзи даже на примирение шла с высоко задратыми носами, и бабушке Юй претил этот их пафосный вид.
Что это за семья такая?
Всего-то и достижений, что отец был образованным человеком?
И вот за это они так загордились? С основанием Китая всем аристократическим и знатным родам пришёл конец. Роду Цзи всего три поколения: второе не сдюжило, а про третье ещё непонятно, выйдет ли из них толк или нет. Бабушка Юй искренне не понимала, с чего это семья Цзи так важничает.
Ся Сяолань внимала наставлениям старухи и чувствовала, что та говорит просто великолепно — ей даже захотелось зааплодировать.
В такой обстановке аплодировать было не совсем уместно, даже невоспитанно… Но Ся Сяолань было всё равно. Если семье Цзи можно делать всё, что им вздумается, почему Ся Сяолань не может поступать так, как хочет?
— Как хорошо вы сказали!
Ся Сяолань действительно зааплодировала.
Слаженность этих двоих довела Цзи Я до белого каления. Она вырвала свою руку из хватки невестки:
— Старая хамка! Кто ты такая, чтобы попрекать семью Цзи!
— Цзи Я! — выкрикнул Цзи Линь, осаживая её.
Бабушка Юй поправила пуговицы на рукавах и хлопнула в ладоши:
— Да я просто дворничиха, конечно же, я — несносная старая корга.
Старуха окинула Цзи Я взглядом с головы до ног, и в этом взгляде читалось нечто неописуемое.
— Несколько десятков лет назад, когда я училась в Бэйпине, в школе были ученики настолько бедные, что им нечего было есть. И кто из них не ел еду, которую приносила я, эта «старая корга»? Цзи Хуайсинь тоже немало её съел. А теперь, едва он протянул ноги и закрыл глаза, его дочь смеет тыкать в меня пальцем и обзывать старой коргой… Ха-ха, я смотрю, в науке Цзи Хуайсинь преуспел, а вот человеком так и не стал!
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
