— На самом деле ничего не изменилось! Потому что стражники и разбойники стали сообщниками. Сколько бы раз ни ловили воров, их тут же отпускают. В другом месте они снова принимаются за старое. Если не изменить само отношение стражников к делу, ситуацию не исправить.
Услышав это, Юань Сюнь замер, не успев долить суп из медвежатины в чашу Лан Яньцина.
— Лан Яньцин… сколько тебе лет в этом году?
— А? Тринадцать.
Юань Сюнь вспомнил того юношу, который был ровесником Лан Яньцина, но уже отбросил мысль о том, что он ещё ребёнок. На его лице промелькнула горькая усмешка.
— …Полная противоположность.
— А? Я? С кем?
— Со вторым тайцзы этой страны.
— Тайцзы? Что, дедушка, вы знакомы с тайцзы? Оказывается, вы такой выдающийся человек!?
Юань Сюнь улыбнулся. Если бы тот тайцзы был таким же жизнерадостным, как Лан Яньцин… нет, если бы рядом с ним был хоть один такой же бесхитростный друг, как Лан Яньцин, кто знает, насколько всё было бы лучше.
В отличие от Лан Яньцина, тот тайцзы был холодным, словно лёд. Второй тайцзы, настолько выдающийся, что это казалось чрезмерным.
…Однако его уже не было. При мысли о том, что это случилось после его отъезда из Гуйяна, Юань Сюню до сих пор становилось тяжело на душе. Но он не мог разорваться. Раз уж не удалось предотвратить изгнание второго тайцзы, нужно было хотя бы исполнить цель своего возвращения в провинцию Ча.
— Я пришёл, чтобы поручить одно задание телохранителям горы Серебряного Волка.
Лан Яньцин оторвался от чаши. Впрочем, он ожидал чего-то подобного, поэтому не слишком удивился. Он сохранял привычную непринуждённость, пока не услышал следующую фразу:
— Суть поручения — уничтожить «Шажэньцзэй».
Поймав взгляд Лан Яньцина, который в мгновение ока стал совсем другим человеком, Юань Сюнь почувствовал, как волосы на его коже встали дыбом.
Жизнерадостность, подобная солнечному свету, полностью исчезла, сменившись отсутствием каких-либо внешних эмоций. Глубокие зрачки затянула леденящая пустота, которая, превратившись в пугающий шёпот, канула во тьму.
Юань Сюню показалось, будто он открыл в глубине его души некий ящик, который трогать не следовало.
Голос третьего человека, донёсшийся от двери, нарушил ледяное молчание.
— Эй, незваный гость, подобные дела стоит обсуждать не с моим учеником, а со мной, верно?
Юань Сюнь в изумлении обернулся к дверям, где незаметно для него уже стоял мужчина.
Лан Яньцина же, казалось, удивило совсем другое: он широко раскрыл глаза, прикусив палочки.
— Как так! Наставник, каким ветром вас занесло? Вы не только появились, но и не сбежали тут же, покраснев.
— Что за слова. Я ведь тоже развиваюсь. В конце концов, я твой наставник, и по сравнению с тобой, учеником, я, конечно, расту, делая шаг вперёд и три шага назад.
— Да это же чистой воды деградация!
Лан Яньцин уже вернулся в своё обычное состояние, словно его недавнее бесстрастие лишь померещилось Юань Сюню.
Пока Юань Сюнь протирал глаза, желая удостовериться в увиденном, мужчина, названный наставником, уже уселся напротив них по другую сторону котла с медвежатиной. Это был человек, оставлявший глубокое впечатление: статный, с глазами, напоминающими звериные, и серо-стальными волосами до пояса, среди которых виднелась одна алая прядь. Его черты лица нельзя было назвать правильными, но в нём крылось необъяснимое очарование, заставлявшее смотреть на него не отрываясь. Возраст определить было невозможно: ему можно было дать и тридцать с лишним, и пятьдесят с лишним лет.
Мужчина — а именно наставник Нань — бесцеремонно уставился на Юань Сюня. Когда тот уже собрался представиться, Лан Яньцин вдруг схватил половник, принялся колотить им по котелку и рассердился:
— Наставник!! Человек с таким трудом приготовил для нас это жаркое из медвежатины, как вы могли сожрать всё в мгновение ока?!
Юань Сюнь вскрикнул от удивления и заглянул в котёл — тот, ещё недавно полный до краёв, оказался пуст до последней капли. Как такое возможно? Он ведь только что сел!
— Мне-то всё равно, но дедушка Юань Сюнь из вежливости ещё и кусочка не съел! Это же так грубо по отношению к гостю!
— Вот как. Ну, спасибо за угощение, можешь проваливать.
— Наставник! Куда он пойдёт в такую темень! К тому же у него есть к нам дело.
Наставник Нань с недовольным видом поковырял в ухе.
— Лан Яньцин, иди на улицу, поиграй с Инь Цзиланом.
С этими словами он схватил Лан Яньцина за голову и, словно мяч, вышвырнул в кухонное окно. Лан Яньцин с криком вылетел наружу вместе с оконной рамой.
Юань Сюня прошиб холодный пот. Хотя он и слышал о нём от Сунь Сункая, этот наставник оказался личностью совершенно непредсказуемой.
Серебристые волосы наставника Наня колыхались, точно грива. У этого диковатого наставника волосы по текстуре были прекрасны, как шкура зверя, а когда он смотрел на тебя, казалось, будто стоишь лицом к лицу с настоящим диким хищником.
— О, незваный гость, который вот-вот пошатнёт судьбу Лан Яньцина и заберёт его отсюда. Раз уж ты спас того поросёнка дикого кабана, считай себя гостем этой горы. Так и быть, я выслушаю то, что ты хочешь сказать.
Юань Сюнь не знал, откуда тот проведал о спасении поросёнка, но перестал удивляться. Ему подумалось, что если Инь Цзилан — хозяин этой горы, то человек перед ним, одновременно похожий и на взрослого, и на ребёнка, возможно, её божество.
Выброшенный из окна Лан Яньцин лежал на сене, положив голову на брюхо Инь Цзилана, и смотрел в ночное небо. Обычно после ужина его клонило в сон, но сегодня он был настолько бодр, что не мог сомкнуть глаз.
— Суть поручения — уничтожить «Шажэньцзэй».
Сердце гулко ёкнуло. Перед глазами всё окрасилось в кроваво-красный, а тело начало мелко дрожать.
Впервые за долгое время шрам на левой щеке начал пульсировать от боли. Лан Яньцин заставил себя сделать глубокий вдох.
Внезапно Инь Цзилан поднялся, и Лан Яньцин скатился с его белого брюха. В тот момент, когда он уже готов был ткнуться лицом в сено, кто-то поднял его, но это был не наставник.
— О, дедушка Юань Сюнь? Что случилось? Вы закончили разговор?
— Да. А потом наставник Нань сказал мне, что если я хочу спать, то могу устроиться снаружи на стоге сена.
— Ну и наставник! Ложитесь на мою кровать!
— Нет, сена вполне достаточно. Раньше мне часто доводилось так спать.
Юань Сюнь и в самом деле улегся на сено. Инь Цзилан, не обращая внимания на Лан Яньцина, сам по себе отошёл в сторону. Инь Цзилан был точь-в-точь как наставник: стоило чужаку подойти ближе, он тут же скрывался.
Сено источало родной аромат солнца, и Юань Сюнь закрыл глаза.
— …Лан Яньцин, поручение отменяется. Забудь об этом.
Прошло много времени, а Лан Яньцин так и не проронил ни слова. Юань Сюнь уже решил, что тот уснул, как вдруг услышал его голос, неестественно охрипший:
— …Вы ведь слышали от наставника? Обо мне. Спасибо вам, дедушка. Но я должен пойти.
— Лан Яньцин…
— Я ведь дурак. Учиться у меня не очень-то получалось, хотя меня и пытались наставлять.
Повернувшись к Лан Яньцину, Юань Сюнь увидел, что выражение его лица напоминало осыпающуюся песчаную скульптуру: не поймёшь, плачет он или смеётся.
— …Я и вправду глуп. Даже если я забуду всё о своей семье, лицо и голос того человека я помню отчётливо. Разве это не глупо? Обычно ведь бывает наоборот, верно? И у такого дурака, как я, осталось лишь это воспоминание. Поэтому я принимаю поручение. Пришло время покинуть эту гору и вернуться в мир, которому я должен принадлежать. И неважно, какая бесконечная тьма ждёт меня впереди. Раз это мир, который я выбрал… я пойду и убью того человека, что истребил всю мою семью.
Воспоминания о родных постепенно тускнели. Настало время, когда даже в снах их лица перестали быть чёткими. А ведь он так не хотел забывать.
Теперь, когда лица родных стёрлись из памяти, Янь Цин уже не знал, ради кого живёт — быть может, лишь ради самого себя. Ему во что бы то ни стало нужно было покинуть этот мир, который, несмотря на все странности, надёжно оберегал его, и выйти наружу.
— Даже если ты попытаешься его остановить, Янь Цин всё равно уйдёт, пусть даже в одиночку. Ведь он осознает, что это не ты, а сама судьба взывает к нему.
Не находя слов, Юань Сюнь мог лишь крепко обнять Янь Цина.
В этих тёплых объятиях Янь Цин закрыл глаза. Из уголка его глаза скатилась одинокая слеза.
За те восемь лет, что он провёл в этих горах вместе с наставником и Инь Цзиланом, он и вправду был под защитой, однако этот мир не принадлежал ему. Нет, вернее будет сказать, что он так и не смог признать этот мир своим.
Янь Цин не мог ни забыть, ни отбросить клятвы своего прошлого. Застывшая льдом ненависть не таяла. Время для него словно остановилось. В сокровенной глубине его души всё ещё таилась густая, непроглядная тьма. Даже если он притворялся, что всё забыто, она никуда не исчезала.
(Простите меня. Наставник, Инь Цзилан).
Не сумев выбрать их, Янь Цин покинул гору, чтобы вернуться в мир, которому принадлежал.
С того летнего дня, когда ему исполнилось пять лет, в его глазах неизменно стояла алая кровь, а вместе с ней по пятам следовала ненависть, которую он никогда не сможет отпустить.
Наставник Нань стоял на самом краю обрыва, вглядываясь в звёзды. Позади него безмолвно замер серебристый волк.
— Инь Цзилан, почему ты тогда привёл Янь Цина?
На самом деле серебряного волка звали иначе, но теперь уже все без исключения обращались к нему именно так.
Спустя мгновение откуда-то донёсся низкий, рокочущий голос:
— (Потому что мне стало его жаль).
Это и вправду был голос серебряного волка. Удивительный голос, звучавший прямо в сознании.
— (В тот раз я впервые познал, что такое сострадание, мой господин).
— Ты сострадал тому ребёнку, который, едва очнувшись, вцепился зубами в целую жареную на огне тушу быка, а потом вопя во всё горло носился кругами с полыхающим задом, поджигая всё на своём пути, пока не рухнул в реку и едва не утонул?
— (…Да, в тот момент мне и самому показалось, что я вижу нечто невообразимое).
Именно Инь Цзилан подобрал Янь Цина, когда того несло течением вместе с рыбой. Он несколько раз недоверчиво взглянул на этого на редкость нелепого ребёнка, а когда решился помочь, было уже почти поздно.
Инь Цзилан медленно вильнул хвостом. Янь Цин был, пожалуй, единственным — и первым, и последним — кто осмеливался вытирать сопли о его исполненный гордости хвост… И это вовсе не было иллюзией.
— (…Я собственными глазами видел тот миг, когда Янь Цин сломался. Перед этим он умолял меня запомнить то счастье, которое у него когда-то было. Потому что боялся, что сам может всё позабыть).
Инь Цзилан наблюдал за тем, как юного мальчика поглощала пучина ненависти.
Быть может, тогда лучше было бы его убить — Инь Цзилан порой думал об этом. Оставить его на произвол судьбы или даже лишить жизни. Собственно, он изначально и отправился туда с этой целью. Сперва его привлекла необычайная жажда крови, исходившая от того ребёнка, из-за которой лесные звери в страхе разбегались в разные стороны. Волк приблизился к нему лишь для того, чтобы устранить этого чужака, нарушавшего покой в горах. Но даже когда он передумал и спас его, Инь Цзилан не испытывал к мальчишке особого интереса. Тогда он просто рассудил, что, как только тот сможет ходить, он тут же спустится с горы.
К его удивлению, спасённый ребёнок разрыдался. Сквозь слёзы он вопрошал, зачем его спасли, ведь теперь ему не оставалось ничего другого, кроме как продолжать жить…
Ему пришлось выбрать путь жизни. Сказав это, Янь Цин словно надломился внутри, подобно тому как разбитая керамика вновь превращается в обычные комья земли. Тот его исполненный боли крик, от которого содрогалась сама душа, Инь Цзилан не мог забыть до сих пор.
— (Возможно… я до сих пор жалею о том, что привёл его сюда).
— Инь Цзилан, на самом деле, судя по его предначертанию, жизненный путь Янь Цина должен был оборваться в тот самый день.
Инь Цзилан на мгновение затаил дыхание.
— (Неужели это я… изменил его судьбу?)
— Вовсе нет. Свою судьбу изменил сам Янь Цин. Это он призвал тебя и заставил передумать. Звезда Солнца в его судьбе способна озарять всё вокруг и менять других людей, но нет никого, кто мог бы изменить само Солнце.
Поэтому, даже если Янь Цин смог изменить великого Инь Цзилана, сам он в конечном счёте остался прежним.
Наставник Нань поднял голову к усыпанному звёздами небу, которое, казалось, простиралось в бескрайнюю высь.
Однако звезда Янь Цина — это само безумие Солнца. Оно скрыто в сиянии, и, хотя его не разглядеть до конца, тёмная сторона неизменно следует по пятам. Стоит Солнцу обезуметь, и никто не сможет его остановить. Находясь на самой середине этих шатких весов, Янь Цин с невозмутимым видом мчался вперёд, не зная преград.
На всём своём пути он лишь непрестанно ждал того дня, когда цепи, наложенные на него человеком, что властвовал над ним, наконец будут разрушены.
За эти восемь лет Янь Цин по собственной воле становился всё сильнее. Особенно поражала его почти фанатичная одержимость мечом.
Поначалу при одном виде любого лезвия его лицо мертвенно бледнело, тело сводили судороги, начиналась рвота. И всё же он упорно продолжал сжимать меч в руках. Пусть время его ежедневных тренировок было недолгим, он вкладывал в них все свои силы, и его мастерство росло с пугающей скоростью. Хотя, если говорить точнее, это были не навыки фехтования — стремительно совершенствовалось лишь его искусство убивать. Янь Цин не запомнил ни одного приёма или позиции; подобно дикому зверю, использующему на охоте клыки, он лишь концентрировал все свои силы на том, чтобы добыча наверняка не вырвалась из его рук.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
