Снег, словно цветочные лепестки, медленно опускался на землю.
На этот ковёр из цветов было больно наступать. Словно видение из сна.
— Хочешь истребить — истребляй, мне до этого нет дела.
Взгляд, холодный и застывший, подобно льду. Он бросил эти слова, полные безразличия, и голос его был невыносимо холодным. На его лице, в его голосе не было ни капли чувств. «Мне до этого нет дела» — в этой фразе заключался он весь.
Быть может, произнося это, он даже улыбнулся.
Впрочем, не всё ли равно? Кто знает, что он чувствовал к тому, что сам же и отринул?
— Я понял, — ответил я и покинул его.
…И вот так его род был истреблён.
☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆☆
Ван, с лёгкостью уничтоживший весь его род, стоял прямо перед ним.
— …Дитя, выбирай. Тебе нужна твоя жизнь или этот персик?
Оставшись в полном одиночестве, ребёнок посмотрел на свежий, сочный персик, протянутый ему, и ответил:
— Персик.
В нём не было ни капли жажды жизни. Люди его рода никогда не цеплялись за жизнь слишком сильно. Именно поэтому их было так мало — настолько мало, что всех истребили за одну ночь.
Ван прищурился. В его холодном взгляде промелькнула искра интереса.
— Ты отказываешься от жизни ради персика? Что ж, когда ты его съешь, я тебя убью.
— Нет, я не стану его есть. Я его закопаю.
Он сказал, что выбрал персик лишь потому, что больше не хотел жить. К тому же он считал, что закопать его — отличная идея. Раз уж ему суждено умереть, так будет лучше.
Если посадить его, возможно, однажды он вырастет в персиковое дерево, которое покроется цветами, а затем ветви склонятся под тяжестью плодов. И со сменой времён года, в далёком будущем, здесь зашелестит нежно-розовая персиковая роща.
Пусть эта бескрайняя сень цветущих персиков станет надгробием для его рода — пожалуй, это не самый плохой финал.
Хе… На его лице невольно промелькнула слабая улыбка. На самом деле для их рода вряд ли нашлось бы более подходящее, призрачное надгробие. Он и сам удивился тому, что в нём ещё сохранились столь печальные чувства.
…Возможно, всему виной эти лепестки, кружащиеся в воздухе, словно снег.
Впервые с самого рождения он подумал, что цветы прекрасны. Это чувство было искренним — оно рождало иллюзию, будто это мгновение никогда не изменится. Вот почему он захотел закопать персик.
Ван вскинул брови и с некоторым недоумением посмотрел на умирающее, но всё ещё улыбающееся дитя.
— Ты и впрямь… разве вы не одного рода? Кажется, ты не слишком сообразителен. Будь я на твоём месте, я бы выбрал жизнь, чтобы отомстить.
— Возможно. Но, к несчастью, меня это совершенно не заботит.
Трудно было представить, что такие слова произносятся сразу после гибели всего рода. Он не был похож на ребёнка. Совсем не был.
— У тебя… совсем нет «человеческих чувств»?
Ребёнок посмотрел на Вана и улыбнулся.
От его горькой усмешки он ещё меньше казался ребёнком. Тот, кто способен так улыбаться в подобной ситуации, определённо им не является.
— …Тут ничего не поделаешь. Таков наш род, потому ты и смог нас истребить, не так ли?
И это была правда.
С неба внезапно заморосил мелкий, похожий на туман дождь.
Ван молча бросил ему персик. Поймав его, ребёнок принялся усердно копать ямку в земле, готовясь похоронить плод. От дождя почва стала мягче. Лицо мальчика, покрытое грязью и потом, выражало глубокую сосредоточенность и даже тень радости. Сейчас, в отличие от того момента с горькой усмешкой, он выглядел как настоящий ребёнок.
Ван заговорил:
— Хочешь служить мне?
— Прости, но мой государь — не ты.
— Не понимаю. С вашим характером вы вряд ли смыслите в преданности и долге, поэтому мне странно слышать от тебя такие слова.
— Да, я и сам всегда удивлялся, почему они служили предкам.
Но в этом дожде из лепестков он, кажется, начал понимать.
Потому что таков был выбор нашего рода.
Потому они и связались с ними.
— Я не знаю, что такое преданность и долг. Нас связывали не выгода и, возможно, даже не узы господина и слуги, но… это могли быть только они. Быть может, наш род был им чем-то обязан.
Просто так сложилось — мы выбрали их.
— Всё сущее в конце концов исчезает. Пока оно пребывает в этом подлунном мире, однажды оно непременно сгинет. Наш род не исключение, и вовсе не обязательно, что причиной нашего конца стал именно ты. Ты и сам когда-нибудь умрёшь. Даже если я не отомщу, ты всё равно умрёшь.
В его словах не было ни капли сарказма или насмешки; они негромко звучали в тишине под мелким дождём.
Бережно, словно величайшую ценность, ребёнок опустил розовый персик в выкопанную ямку. Возможно, за всю его короткую жизнь лишь посадка этого персика была по-настоящему значимым делом. Было немного жаль, что он не увидит его в полном цвету, но лишь самую малость.
— Я не хочу умирать ради тебя, тратя впустую свою жизнь — понимаешь? Я имею в виду, что не желаю тратить на тебя ни единой мысли. Чем растрачивать жизнь на тебя, лучше я посвящу её этому крошечному персику. Я не хочу говорить тебе ни слова упрёка. Если хочешь называть это моей местью — пусть будет так.
Именно тогда Ван осознал: у этого ребёнка всё же есть чувства. Никто не может безучастно взирать на гибель своего рода. Просто он не желал выплёскивать свои чувства на Вана. По правде говоря, он не хотел дарить ему даже свою ненависть.
— Ты хочешь сказать, что в твоей жизни я значу меньше этого персика?
— Именно так.
Взгляд, направленный прямо на Вана, был холодным до надменности, подобно ледяному стеклу. А затем мальчик вдруг слегка улыбнулся.
В этой мягкой улыбке не было ни капли презрения — так смотрят на старого друга.
— Что будет с тобой — мне до этого нет дела. В моей жизни — мои собственные ценности.
Он смотрел на человека, которого называли Ван Бао, словно на придорожный камень.
Если бы здесь присутствовал кто-то другой и увидел ребёнка, который после истребления своего рода сохраняет безмятежную улыбку и отказывается от мести, он, вероятно, принял бы его за святого.
Но Ван почувствовал, что никогда в жизни не встречал более порочного существа.
С улыбкой, достойной божества, этот ребёнок полностью игнорировал личность и само существование Ван Бао, целиком отвергая его, словно говоря: «Всё, что связано с тобой, не имеет для меня никакой ценности».
Если сейчас Ван убьёт его — значит, проиграет. Это будет означать признание того, что сам Ван — никчёмный человек. Но и отпускать его Ван не собирался: он с самого начала намеревался вырвать этот корень под корень.
Проиграет ли он, если сохранит ему жизнь, или проиграет, если убьёт? «Вот оно как», — прошептал Ван.
— Вот как? Значит, ты — нынешний… а!
Ребёнок едва заметно улыбнулся.
Так, в туманной дымке мелкого дождя, этот род прекратил своё существование.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
