Ван Цзи. Когда же я впервые услышал это имя?
Генерал Ван Цзи вернулся — по двору поползли шепотки, и воздух наполнился тревожным ожиданием.
(Это было… точно, в то самое время, когда всех старших братьев схватили люди из Юйшитая…)
Юйшитай, который почти не проявлял себя и никак не действовал во время борьбы за престол.
Лю Хуэй, бесцельно бродивший по Хоугуну, то и дело слышал эти пересуды. Впрочем, можно сказать и так: поскольку в этих слухах постоянно упоминалось имя его старшего брата Циньюаня, уши Лю Хуэя сами невольно улавливали их.
…Тот Юйши дафу вернулся… Тот самый, из времён тайцзы Циньюаня… После опалы скитался по разным землям… Все эти аристократы и наложницы вели себя так нагло только потому… Но с его возвращением… дисциплина в Юйшитае будет восстановлена… Он наверняка расставит в Юйшитае своих преданных людей, разом выявит и заменит нынешних чиновников… С аристократами и чиновниками, которые не смогут доказать свою непричастность, расправятся без малейшего милосердия… Говорят, он даже бровью не ведёт… Как страшно… Ведь он затаил обиду на короля Цзянь Хуа и тайцзы… Обязательно возьмётся за чистку среди нюйгуань и слуг в Хоугуне… Впрочем, вернуться именно сейчас, когда король Цзянь Хуа прикован к постели — это слишком уж дерзко.
…Это явно сделано нарочно… До сих пор затаился где-то в провинции… Словно подражает королю Цзянь Хуа в его юные годы… Неужели он забыл милость короля Цзянь Хуа, сохранившего ему жизнь… Поступить так — хуже, чем быть собакой… Опальный аристократ… Мужчина, хитрый, как старый лис… Но знаете ли вы? Говорят, что его кровь даже более… Ой, об этом нельзя говорить…
Вскоре все наложницы и единокровные братья были обезглавлены по приговору Юйшитая. Лю Хуэй так и не смог подтвердить, были ли правдивы те слухи, что шептали нюйгуань и слуги. Он знал лишь, что число тех, кто перешёптывался в Хоугуне, внезапно сократилось вдвое. Каждый раз, когда Лю Хуэй выходил из своих покоев, чтобы направиться в хранилище, он замечал, что чиновников становилось всё меньше.
Встречу с Ван Цзи он до сих пор помнит очень отчётливо.
Под мерный топот множества ног атмосфера в обычно легкомысленном и расслабленном Хоугуне внезапно стала тяжёлой, словно на него придавили огромным камнем. Лю Хуэй быстро шёл через Хоугун, чувствуя, как воздух вокруг натянулся, подобно тетиве лука.
Кто-то идёт.
Это тягостное чувство. «Проверка… Юйшитай… Ван Цзи…» — доносились до его слуха обрывки фраз.
Звук шагов смолк прямо перед дверью в покои Лю Хуэя.
Он ожидал, что слуги или нюйгуань почтительно отворят двери, но их бесцеремонно распахнули без разрешения.
Звук при этом был таким громким.
Таким громким, что в этой маленькой, твёрдой, вечно запертой скорлупе Лю Хуэя, возможно, даже появилась трещина.
Когда сопровождавшие его чиновники Юйшитая и сановники одновременно опустились на колени, лишь этот мужчина смотрел Лю Хуэю прямо в глаза.
В его пронзительном взгляде чувствовалась закалённая твёрдость и холод. Его тёмные глаза напоминали о ночи Циси. Он был словно само воплощение меча Мо-е. Лю Хуэй мотнул головой, желая сделать этот внезапно промелькнувший в сознании образ более отчётливым. В тот миг ему казалось, что он вот-вот что-то вспомнит, но в то же время он чувствовал, что об этом лучше не вспоминать. Стоявший перед ним Ван Цзи носил аккуратную бороду, был безупречно одет, а его серьги издавали при движении чистый звон.
Из открытых дверей веяло холодом, и голос, такой же ледяной, как этот ветер, произнёс имя Лю Хуэя.
— Ты и есть тайцзы Лю Хуэй?
Лю Хуэй сидел на подоконнике, поджав одну ногу и обхватив колено рукой, и читал книгу. На нём была неопрятная домашняя одежда; услышав своё имя, он не нашёл в себе сил даже ответить и лишь вяло посмотрел на Ван Цзи.
Он почувствовал, как Ван Цзи одним мимолётным взглядом оценил его с ног до головы, и уже за одно это Лю Хуэй его возненавидел. В этом взгляде читалось то же самое, что у Сяо-сянго или других больших чиновников — попытка оценить, есть ли в Лю Хуэе какая-то польза…
Подняв выскользнувшую из рук книгу, Лю Хуэй ощутил, как всё это ему надоело.
— …Если вы хотите лишить меня прав на престол, делайте что угодно. Если велите мне уйти, я так и сделаю. Этот город всё равно не мой, и мне здесь не место…
По непонятной причине повисло странное, полное подозрений молчание.
Ван Цзи презрительно усмехнулся. Лю Хуэй лишь слышал, как он отдавал распоряжения. Янь Шу… Хуан И… вам здесь больше нечего делать… Ступайте, займитесь проверкой Нэйшишэн и надзором за Хоугуном… Проверьте всё досконально, одно за другим… нет ли незаконных взяток или растрат… Если найдёте доказательства, немедленно изымайте… А всех причастных к беззаконию нюйгуань и слуг — под стражу…
Вокруг раздались стенания, и под звуки шагов, подобных шагам самой смерти, толпа разошлась. В конце концов остался только Ван Цзи.
Лю Хуэй не понимал, почему только Ван Цзи не ушёл.
Хотя он знал, что Ван Цзи смотрит на него, Лю Хуэй не оборачивался. Он просто смотрел в окно, на другой край города — куда угодно, лишь бы не здесь. Так прошло много времени, но он не отводил взгляда.
Минуло очень, очень много времени. Ван Цзи оказался терпеливее, чем представлял Лю Хуэй. Он понимал, что тот чего-то ждёт, но чего именно, Лю Хуэй не знал. В конце концов, Ван Цзи, похоже, тоже это осознал.
Осознал, что Лю Хуэй ничего не понимает. Не понимает чего? Он не понимал даже этого.
Просто в глубине души Лю Хуэя впервые зародилось беспокойство, будто он вот-вот окончательно откажется от чего-то очень важного. Всё его тело покрылось холодным потом, а кончики пальцев мелко задрожали. От этого отвратительного чувства по коже побежали мурашки. Как же он ненавидел эти глаза. Этот прекрасный, ледяной, проницательный взгляд глубоко пронзал сердце Лю Хуэя, словно вытягивая на свет даже то, что было сокрыто в самых потаённых уголках души. На этот взгляд, подобный воплощению меча Мо-е, не хотелось смотреть никогда в жизни. И не хотелось, чтобы этот человек видел его самого.
— …Тайцзы Лю Хуэй. Вы только что сказали, что этот город не ваш и «вам здесь не место», верно?
В его тоне сквозила ирония. Впрочем, Лю Хуэй давно привык и к иронии, и к оценкам, и к злословию. Насмешки незнакомых людей касались лишь поверхности; пока он оставался закрытым, его истинное «я» было в безопасности. Однако эти слова Ван Цзи, словно острые иглы, действительно укололи Лю Хуэя в самое сердце. Он ведь впервые видел этого человека по имени Ван Цзи, так почему же его слова вызвали такое потрясение? Сердце забилось чаще, даже голова слегка закружилась. Он давно должен был привыкнуть к чужому презрению, так почему же сейчас возникла такая реакция? Он не хотел, чтобы эти глаза презирали его — не хотел, чтобы именно этот человек смотрел на него свысока.
— Похоже, ты отбросил даже причину, по которой оставался в этом городе. Оказывается, ты пал так низко, что готов с лёгкостью отказаться от чего угодно… Прошло десять лет, и это твой ответ?
— Десять лет?
Топ. До ушей донёсся звук безжалостных шагов.
Лю Хуэй поспешно обернулся, но мужчины с холодными глазами там уже не было.
Словно отбросив всё ненужное — включая самого Лю Хуэя, — он ушёл, даже не оглянувшись.
С того самого дня Лю Хуэй начал бояться Ван Цзи. Он даже видеть его не хотел.
Слова Ван Цзи на самом деле мало чем отличались от привычных нотаций Сяо-сянго или других сановников. Все они были одинаковы: не питая к Лю Хуэю никаких надежд, не забывали критиковать его за безответственность. Ради чего ты остаёшься в этом городе? Гордость тайцзы, долг перед народом, обязанности — для Лю Хуэя, на которого всегда смотрели свысока, всё это было лишь пустой болтовнёй. Всё погрузилось в хаос, и в этом была их вина, а не его; так почему он должен брать на себя ответственность и наследовать трон? Те люди были лишь эгоистичными и ничтожными подлецами, искавшими козла отпущения. Однако лишь слова Ван Цзи, в отличие от всех прочих, глубоко ранили сердце Лю Хуэя.
Нет, в нём не было ничего особенного. Слова, которые он произносил, ничем не отличались от речей прочих высокопоставленных чиновников. Просто Лю Хуэй всем сердцем ненавидел Ван Цзи, а потому реагировал на него так остро. Именно из-за этого по коже всякий раз пробегали мурашки, стоило лишь его увидеть — не иначе.
В мире Лю Хуэя существовали лишь симпатия и неприязнь. И он решил отправить мужчину по имени Ван Цзи в ящик с надписью «неприязнь».
Раз уж человек тебе неприятен, следовало по возможности избегать встреч, а если они случались — пропускать его слова мимо ушей. Так можно было уберечь себя от боли. Этому способу выживания Лю Хуэй научился, когда страдал от жестокости матери. Если не иметь с кем-то ничего общего, можно себя защитить. И на сей раз он поступил точно так же.
Постоянный побег. Он бежал от Ван Цзи, бежал от его слов. Он всегда так делал.
Бамбуковые листья в роще шуршали, словно перезвон ветряных колокольчиков. Ша-ша, ша-ша. Ша-ша, ша-ша.
Из самых глубин памяти, ещё глубже, чем запечатанные сновидения, лилась тихая мелодия. Звуки циня.
В очень глубоком сне в беспорядке перемешались разные сцены.
— …Нет, всё уже решено. Пусть на престол взойдёт тайцзы Лю Хуэй.
Когда же это было? Лю Хуэй, идя по коридору, услышал эти слова и резко замер.
— Мы не станем лишать законного наследника прав. Каждый его волосок взращён на поте и крови народа. Пусть он твердит, будто это его не касается, но ведь он ещё может пригодиться… Если мы этого не сделаем, тысячи людей, умерших от голода, будет слишком жаль. Сянго Сяо прав, трёх лет будет достаточно… Впрочем, боюсь, он не продержится и столько.
Сянго Сяо, кажется, сказал что-то ещё, но удивительным образом до слуха долетал лишь голос Ван Цзи.
— …Сянго Сяо, мне всё равно, какие ещё у вас планы. Юйшитай уже основательно «вычистил» столицу. Далее кадровые перестановки в центре оставляю на ваше усмотрение, а я возьмусь за обновление дел в провинциях… Да, ещё кое-что. Сянго Сяо, если этот тайцзы снова вздумает сбежать, не нужно за ним гнаться.
Услышав это, Лю Хуэй невольно вздрогнул от потрясения.
— …Также можно снять надзор Хэй Яоши и Бай Лэйяня. Если он и впрямь настолько пал, то в нём нет нужды. От такого человека не будет никакой пользы. Если он в следующий раз снова скажет, что политика и государственные дела его не касаются, и отправится искать старшего брата — пусть идёт. Не обращайте внимания. Пусть исчезает куда угодно. Таково моё условие, король Цзянь Хуа.
Последнее обращение к отцу прозвучало с необычной, размеренной интонацией. Казалось, между отцом и Ван Цзи существовало нечто «большее», чем просто отношения короля и сановника. Это был тон соратников, вместе прошедших через долгий и сложный путь.
— …В следующий раз настанет мой черёд… Что скажете? Решать ему, не мне. Моя задача остаётся неизменной, и я не намерен проявлять сентиментальность или сочувствие. Ведь я с таким трудом проделал этот путь.
Дверь отворилась, и перед ним предстал Ван Цзи. Осторожно переступая через опавшую листву, он прошёл мимо, даже не взглянув на Лю Хуэя. На его лице не отразилось ни тени удивления, словно присутствие Лю Хуэя значило не больше, чем сухой лист под ногами.
Он не помнил, как ушёл оттуда. Пришёл в себя уже в архивах. Не осталось в памяти ничего, кроме того, что он рыдал навзрыд. После того дня Лю Хуэй, используя Шао Кэ как оправдание, нехотя согласился на воцарение. Взойдя на трон, он не являлся на советы, целыми днями прятался в хоугуне и категорически избегал встреч с Ван Цзи. Он бесконечно бежал, не желая вспоминать причину своих тогдашних слёз.
…А теперь эта причина была прямо перед ним.
— Если тебе больно, беги, если хочешь, — это уже не имеет значения.
Звучал цинь. В ночь перед нашествием саранчи в поместье Ван Цзи он слышал те же слова.
В тот день, когда Лю Хуэй плакал до головокружения, Ван Цзи сказал то же самое. И в этих словах не было ни капли надежды на Лю Хуэя.
Сколько же раз Ван Цзи повторял одно и то же? И сколько раз Лю Хуэй совершал одну и ту же ошибку?
Звуки циня, рождённые под пальцами Ван Цзи, один за другим пробуждали осколки забытых воспоминаний.
Он забыл когда-то слышанную колыбельную и голос, твердивший: «Забудь». Забудь это, пожалуйста, забудь.
Пока не настанет тот самый день.
— Так чем же нам заняться? Снова поиграем в ручной мяч или в кости? А может, порисуем? Послушай, лучше я научу тебя считать больше ста…
— …Хотя для нас с тобой это вряд ли обернётся чем-то хорошим, но всё же…
— …Но я, как и ты, не могу отбросить часть себя и уйти в другое место. Тогда это буду уже не я… Сейчас я ещё не могу. Не могу отбросить.
— Да. До рассвета.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
