В сумеречном небе, словно рассекая полумрак, взмыл огромный ворон. У ворона были угольно-чёрные крылья и золотисто-жёлтые, подобно тлеющим углям, глаза. В небе он казался чёрной тенью, разрезающей мир и парящей по ветру в охваченном закатом пространстве.
С давних пор в его глазах, повидавших многие годы, отражалось бесчисленное множество вещей, но среди них не было человеческих сердец. В тех картинах прошлого, или, вернее сказать, в прожитых жизнях, не должно было остаться ничего, что заслуживало бы особого внимания. Однако сейчас он, что случалось редко, погрузился в собственные воспоминания.
Пусть там и не было ничего примечательного, в сердце великого ворона остался странный след. Этот след, словно прикосновение мягкого хлопка, медленно просочился в душу и без всякой причины затронул её струны. Вокруг царила тишина, и это безмолвие неизменно тревожило его мысли. Дикие гуси уже вернулись в гнёзда, не слышно было даже голоса оленя — половина мира погрузилась во тьму.
Среди бескрайней увядшей равнины он, погружённый в раздумья, пристально наблюдал за одним человеком. Немного помедлив, ворон принялся кружить в тёмном небе. Посреди пустоши одиноко стояло старое дерево; его листва давно опала, оставив лишь голые ветви, и три лапы птицы мягко опустились на сук. Изящество движений в сочетании с редким трёхлапием выдавало в нём священного ворона, не чета обычным птицам.
Внезапно он поднял голову, взирая на этот сумрачный мир. Начали опадать белые хлопья снега, и тёмная пустошь стала совсем холодной и безжизненной. Весна всё ещё не наступила, как и в этом мире…
— Он всё смотрел на этот мир, кажется, совершенно не обращая внимания на бьющий по нему дождь.
На краю света некто, слушая этот тихий ропот дождя, дремал.
Так он и жил всё это время.
— …Вставай, Юй Шунь.
Он всё ждал того дня, когда его единственный государь придёт и разбудит его.
— Как странно, Юй Шунь, разве твоя звезда не «однокрылая птица»? — сказала попо из его рода, что когда-то гадала ему. Птица, не способная летать — попо слегка улыбнулась. — Для птицы, что не может летать, даже просто оставаться в живых — уже тяжкий труд. А ты к тому же лучший среди этих однокрылых.
Он не понимал, что здесь смешного, но попо лишь сухо кашляла в смехе, и Юй Шуню этот звук резал слух. Услышав о своём не самом завидном предназначении, Юй Шунь не испытал особого волнения. Не он один был рождён с изъяном — в их роду такими были почти все. Подперев щёку рукой, Юй Шунь смотрел на распустившиеся снаружи заросли красных ликорисов. Если идти вдоль этих алых цветов, можно было чудесным образом прийти прямо к могилам.
Они медленно подбирались к человеческому жилью; там, где раньше было пусто, невесть когда расцветало целое поле — казалось, они вырастали за одну ночь. В тот год ликорисы расцвели необычайно рано, их кроваво-красный цвет словно возвещал о чьей-то смерти.
Юй Шунь не заметил, когда смех попо стих. Придя в себя, он увидел, что она пристально смотрит на него со странным выражением лица. Похоже, попо очень хотела продолжить разговор, и Юй Шунь, поддавшись её настроению, спросил:
— А что, если… если я найду потерянное крыло?
Краем глаза Юй Шунь заметил, как попо прищурилась. На губах попо, самой коварной во всём роду, появилась загадочная улыбка. Казалось, ей было кого-то жаль. Жалость? К кому? Ко мне? Почему она меня жалеет?
Попо небрежно погладила бледную щеку Юй Шуня своей грубой, покрытой морщинами ладонью и сказала:
— …Если ты его найдёшь, то непременно не сможешь удержаться и захочешь взлететь. Взмоешь в небо, а после рухнешь и разобьёшься насмерть.
Тогда Юй Шунь впервые посмотрел прямо в лицо попо. Она невольно усмехнулась, подумав, что в их роду вряд ли найдётся птица, которая захочет расправить крылья, зная, что разобьётся — это совсем не вязалось с беспечным нравом рода Цзи. Юй Шунь задумался: какое же лицо было у него самого в тот миг? Снаружи, за стенами хижины, кроваво-красные ликорисы колыхались под порывами летнего ветра.
На следующий год попо умерла. Нет, погиб весь род. Мир окутала безмолвная изморось. С тех пор в ушах Юй Шуня вечно звучал этот шум дождя. Влача своё существование под дождём, он, подобно неспособной взлететь птице, одиноко шёл, волоча за собой единственное крыло и изредка поднимая взор к небу, в которое не мог вернуться.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
