Рыбалка… И что в ней только находят!
Ли Шу сосредоточенно тянула удочку, как вдруг чьи-то руки бесцеремонно потянулись сбоку и разом выхватили у неё удилище.
Лицо Шэнь Сяо было мрачным и тяжёлым, точно железо. Он отбросил удочку в сторону:
— Гунчжу, простите за дерзость, но… прошу вас выслушать сягуаня до конца!
С этими словами он отвесил низкий поклон.
Говорил он весьма сурово.
Ли Шу взглянула на Шэнь Сяо, а затем на отброшенное им удилище.
Ну и наглец же ты, Шэнь Сяо! Посмел прикрикнуть на неё, да ещё и вещами её разбрасываться!
И впрямь, смелости тебе не занимать!
…А ей это нравилось.
Если бы Шэнь Сяо не обладал твердостью духа, все её расчеты пошли бы прахом.
Ли Шу посмотрела на свои ладони, на которых от удилища осталось несколько красных следов, и обречённо развела руками:
— Ладно-ладно, говори.
Она встала со складного табурета и замерла перед Шэнь Сяо, скрестив руки на груди:
— Говори, бэньгун слушает.
Она смотрела прямо в лицо Шэнь Сяо своими проницательными глазами, и в них не было гнева. Она лишь спокойно и с интересом наблюдала за ним. Шэнь Сяо заметил, какими светлыми были её зрачки.
Шэнь Сяо с холодным видом встретил её взгляд:
— Гунчжу, согласно указу о сборе продовольствия, вы должны сдать тридцать тысяч Дань зерна.
Ли Шу вздохнула:
— Ты это уже говорил. И только ради этого ты выбросил мою удочку?
— Но Гунчжу так и не дала сягуаню ясного ответа.
— Тебе нужен ответ, верно? — Ли Шу добавила: — Сначала подними мою удочку.
Шэнь Сяо стиснул зубы, наклонился, подобрал удочку и протянул её Ли Шу, но та лишь стояла, скрестив руки на груди, и не принимала её.
— Целых три рыбины уже заглотили крючок, но Шэнь-дажэнь их распугал, — она указала подбородком на озерную гладь. — Поймай мне три штуки.
— Я… — Шэнь Сяо возмутился и уже собирался возразить.
С какой стати он должен ловить ей рыбу, он ведь не её слуга!
— Три рыбины в обмен на тридцать тысяч Дань зерна…
Ли Шу изогнула губы в улыбке:
— Как тебе такая сделка?
Шэнь Сяо опешил, не веря своим ушам.
Неужели… неужели она согласилась выдать зерно?
Раньше, стоило лишь заикнуться о сборе продовольствия, Пинъян-гунчжу тут же старалась уйти от ответа, а то и вовсе готова была прогнать его на десять чжанов прочь. Что же изменилось сегодня?
Шэнь Сяо нахмурился; интуиция подсказывала ему, что на вчерашнем дворцовом пиру произошло нечто, заставившее Пинъян-гунчжу сменить гнев на милость.
Шэнь Сяо крепче сжал в руке удилище:
— Гунчжу говорит правду?
Ли Шу не ответила прямо, лишь снова указала на воду:
— Лови рыбу.
Она выставила три пальца:
— Три штуки.
Шэнь Сяо не отступал, желая получить твёрдое обещание:
— Три рыбины за тридцать тысяч Дань зерна?
Ли Шу кивнула:
— Три рыбины за тридцать тысяч Дань зерна.
— А если Гунчжу передумает?
Шэнь Сяо ни капли не верил, что Ли Шу способна сдержать слово цзюньцзы [1].
Три года назад он прислуживал ей, и перед тем как лечь в её постель, она обещала ему чин, но стоило им подняться, как она тут же обо всём забыла.
Шэнь Сяо не доверял Ли Шу.
Видя его предельно серьёзное лицо, Ли Шу с улыбкой покачала головой:
— Если ты и дальше будешь медлить и не начнёшь ловить рыбу, я и вправду могу передумать.
— Шэнь-дажэнь, это всего лишь три рыбины. Даже если я передумаю, вы ничего не потеряете. Более того…
Она усмехнулась:
— Передумаю я или нет, у вас всё равно нет иного выбора.
Сердце Шэнь Сяо снова замерло.
Да, у него не было выбора.
Если Ли Шу не выдаст зерно, другие благородные семьи тоже этого не сделают. Единственное, что останется Шэнь Сяо — это ждать смерти. И неважно, принесут ли эти три рыбины зерно, у него нет иного пути.
Даже если Ли Шу задумала просто поиздеваться над ним, он вынужден подчиниться.
Ли Шу, видя, как Шэнь Сяо хмурится и размышляет, поторопила его:
— Шэнь-дажэнь, бэньгун ждёт, когда сможет отведать ухи, ты собираешься ловить или нет?
Шэнь Сяо поспешно пришёл в себя.
Сейчас преимущество было на её стороне, и ему оставалось только слушаться.
Леска взметнулась и опустилась в воду. Шэнь Сяо замер под деревом, выпрямившись как струна.
Рыбу он ловил умело — сразу видно человека из Цзяньнани.
Не прошло и времени горения палочки благовоний, как удилище дрогнуло — рыба попалась на крючок.
Шэнь Сяо уже собирался тянуть, как вдруг Ли Шу, стоявшая рядом, произнесла:
— Мы не виделись много дней, и, кажется, Шэнь-дажэнь ещё сильнее исхудали с нашей последней встречи.
Она окинула его беглым взглядом:
— И загорели.
Рыба тут же сорвалась и уплыла.
Шэнь Сяо стиснул зубы, не понимая, нарочно это сделала Ли Шу или нет.
Он покосился в её сторону. Ли Шу сидела рядом с ним, тень от листвы ложилась на её плечи, а солнечные блики играли на лице и шее, кожа которой казалась гладкой, точно драгоценный нефрит.
Ли Шу сидела на складном табурете, подперев подбородок рукой и склонив голову набок. Она смотрела на Шэнь Сяо с самым невинным видом.
Шэнь Сяо вдруг вспомнил тот недавний сон, поспешно отвёл взгляд и сосредоточился на воде. Он снова закинул леску.
Не прошло и половины Кэ, как удочка опять задергалась. Шэнь Сяо приготовился, но голос подле него зазвучал вновь:
— Неужели в поместье Шэнь-дажэня нет ни одной женщины, которая могла бы о вас позаботиться?
Рыба снова сорвалась.
Шэнь Сяо сжал удилище так, что побелели костяшки, его челюсти были плотно сцеплены.
Ли Шу делала это нарочно!
— Нет. Благодарю Гунчжу за беспокойство, — отрезал он холодным и суровым голосом.
Если бы не сословная пропасть между госпожой и подданным, Шэнь Сяо сейчас пришёл бы в ярость. За все свои годы он привык сохранять ледяное спокойствие, и лишь Ли Шу раз за разом умудрялась выводить его из себя своими выходками.
Глубоко вздохнув, Шэнь Сяо закинул леску в третий раз.
Спустя время горения палочки благовоний поплавок заплясал на воде, и Шэнь Сяо начал тянуть…
— Шэнь-дажэнь уже в летах, как же в вашем поместье до сих пор нет ни одной женщины? А, может быть, у Шэнь-дажэня есть какая-то постыдная тайна [2]?
Ли Шу вдруг мазнула взглядом по нижней части тела Шэнь Сяо. Неужели то, что случилось три года назад, когда он прислуживал ей в опочивальне, нанесло ему такую тяжелую травму, что он напрочь потерял интерес к женщинам?
В третий раз рыба ушла в глубину.
— Гунчжу!
Шэнь Сяо резко обернулся, его брови гневно сошлись на переносице:
— Не могли бы вы замолчать хоть на мгновение и подождать, пока сягуань выудит эти три рыбины?!
Ли Шу, получив такой нагоняй, на удивление не рассердилась. Она лишь усмехнулась:
— Но ты ведь только что распугал моих рыб…
Разве ей нельзя немного отплатить ему тем же?
Шэнь Сяо от этих слов едва не взорвался от негодования.
Она что, за слепца его держит? Он же видел, что она рыбачила битый час, и ни одна рыба даже близко к её крючку не подошла.
Шэнь Сяо больше не хотел смотреть на Ли Шу. Подхватив удочку и бамбуковую корзину, он перебрался в тень другого дерева, подальше от неё.
К счастью, Ли Шу не стала его преследовать. Она всё так же сидела под плакучей ивой; сначала её взгляд последовал за ним, но вскоре она отвернулась.
Шэнь Сяо перестал обращать на неё внимание и сосредоточился. Вскоре он поймал всех трёх рыб.
В озере водились в основном карпы; жили они в довольстве, не зная врагов, поэтому пойманные рыбины оказались крупными и жирными.
Наконец Шэнь Сяо с облегчением вздохнул и, неся корзину, направился к Ли Шу.
Но подойдя ближе, он вдруг обнаружил, что Ли Шу… заснула.
Она сидела на складном табурете, подтянув колени, и прислонившись боком к стволу дерева. Пятна света и тени дрожали на её теле. Сегодня на ней была короткая рубаха из простого сунцзянского полотна фанбу, и открытыми оставались лишь шея да запястья.
Кожа её была необычайно белой.
Шэнь Сяо замер. Он огляделся по сторонам и увидел служанок, стоявших в отдалении. Когда господа разговаривают, слугам не положено быть рядом.
Он хотел было подойти и позвать служанку, но едва шевельнулся, как Ли Шу, словно почувствовав что-то, нахмурилась.
Однако она так и не проснулась.
Тогда Шэнь Сяо замер, не смея больше двигаться.
Во сне она казалась очень спокойной; веки были плотно сомкнуты, скрывая слишком острый и проницательный взгляд, и всё её естество дышало какой-то совершенно иной тишиной.
Шэнь Сяо показалось, будто он увидел её совсем другой.
***
[1] Слово цзюньцзы (君子一言, jūnzǐ yī yán) — афоризм о том, что обещание благородного мужа нерушимо.
[2] Постыдная тайна (难言之隐, nányánzhīyǐn) — нечто сокровенное, о чём трудно или неловко говорить вслух (часто подразумевает скрытый недуг).
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
