Лишившись возлюбленной, царственный вождь, придавленный всепоглощающим горем, в унынии разделил со своим братом тяжкое бремя отчаяния. По его слабеющей груди катился неудержимый поток печали. И пока он рыдал и вздыхал, слабым и медленным скорбным голосом, словами, созвучными его беде, он воззвал к Лакшмане:
— Брат, полагаю, под солнцем среди всего рода человеческого не живет никто, столь преисполненный греха, чья рука совершила бы столь проклятые деяния, как мои. Ибо мое печальное сердце истекает кровью от страданий, и в воздаяние за те злые дела одна еще большая беда сменяет другую в бесконечной череде.
— Я добровольно выбрал жизнь в грехе, и из моих прошлых прегрешений изливается непрекращающийся поток горьких бед в расплату за мое безумие. Плод греха быстро созрел; через многие горести я прошел, и вот сегодня на мою голову пало последнее, величайшее горе.
— От всех верных друзей я бежал, мой отец причислен к мертвым, мой царский сан утрачен, а мать моя далеко. Эти горести, о которых я печально размышляю, наполняют реку скорби, в которой я тону, пока она не выйдет из берегов — поток, который ничто не может сдержать.
— Никогда, брат, никогда я не жаловался; хотя долго мучился от трудов и невзгод, без ропота сносил я беды лесной жизни. Но эта скорбь о жене моей яростнее пламени, что вздымается, когда трескучий хворост служит ему пищей, озаряя вспышками вечерние небеса.
— Какой-то жестокий демон схватил добычу и унес мою трепещущую любовь, и пока он нес ее по небесам, она громко кричала в исступлении, и в ее голосе, полном страха, диком и пронзительном, всё еще сохранялась природная сладость.
— О, горе мне! Та грудь, столь мягкая и нежная, достойная драгоценного аромата сандала, теперь, покрытая пылью и кровью, больше не встретит моих ласковых объятий. То лицо, чьи губы столь чистыми звуками творили приятную музыку, сладостную для слуха, с мягкими локонами, заплетенными над челом, — теперь на нем рука какого-то великана. Оно не улыбается, подобно тому как гаснет милый свет, когда челюсть Раху нападает на луну.
— Ах, любовь моя верная! Ту стройную шею, которую она любила украшать прекраснейшими ожерельями, терзают жестокие демоны, выпивая кровь из каждой растерзанной жилы. Ах, когда свирепые чудовища пришли и утащили беспомощную госпожу, госпожа с длинными нежными глазами взывала, точно ягненок, с жалобным плачем.
— Под этой скалой, о Лакшмана, смотри, сидела со мной моя несравненная супруга и ласково беседовала с тобой, а ее милые губы открывались в улыбке. Здесь та прекраснейшая река, которую она всегда любила, светлая Годавари. Никогда не могла госпожа пройти этим путем: так далеко одна она бы не ушла, и не стала бы моя дорогая лотосоокая искать лилии у берега реки, ибо без меня она никогда бы не пошла
К ручьям, где растут дикие цветы, к далекой сени темного леса, где цветущие ветви пышны и сладостны, а яркие птицы любят прохладный приют, — не говори мне, брат, что она ушла туда. Одна моя любовь никогда бы не осмелилась — моя робкая любовь — бродить в тех краях. О Владыка Дня, чей взор видит всё, что мы совершаем и замышляем, к тебе взываю: ибо ничто не скрыто от очей твоих, великий свидетель правды и кривды. Где она: затерялась или похищена? Развей мои мучительные сомнения и ответь. И о ты, Ветер, веющий вольно, для тебя в мирах нет ничего тайного. Внемли моей мольбе, открой хоть один след её, славы своего рода.
— Скажи, похищена ли она отсюда, мертва ли, или её стопы всё еще ступают по лесу?
Так в смятении чувств, изнемогая от горя, изливал он свою печальную жалобу, и тогда, желая наставить его на лучший путь, мудрый Лакшмана промолвил подобающую речь:
— Воспрянь, дорогой брат, смири свою скорбь, всем сердцем и душой возобнови поиски. Когда гнетут беды и грозят опасности, мужественное усилие еще никогда не оставалось бесплодным.
Он молвил, но Рама не внял мудрому совету доблестного Лакшманы. С удвоенной силой поток боли вновь захлестнул его измученную душу.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
