Сложив в почтении ладони, Бхарата так воззвал к брату:
— Твое царство, о царь, ныне возвращено тебе, законному владыке, в целости и сохранности. Моя слабая рука с трудом и болью едва несла это тяжкое бремя. Великая ноша почти сломила шею, не привыкшую к ярму. Царственный лебедь обгоняет ворону, конь быстрее мула; мои немощные стопы не могут идти по тем тернистым путям, по которым надлежит ступать тебе. Исполни же то, о чем просят все твои подданные: начни, о царь, свой державный труд. Пусть наши жаждущие взоры узрят славный обряд, установленный в древности, и на главу вновь обретенного монарха прольются капли освящения.
Он умолк; победоносный Рама склонил голову в знак согласия. Он сел, и брадобреи заботливо привели в порядок его спутанные, запущенные волосы. Затем, совершив омовение, герой воссиял в своем великолепном одеянии. И Сита с помощью почтенных матрон облачилась в сияющие одежды.
Тогда возничий Сумантра по приказу Шатругны подогнал колесницу и остановил ее вместе с конями в роще отшельников. В нее взошли супруги Сугривы, украшенные самоцветами, и царица Рамы, — все они жаждали увидеть Айодхью. И колесница быстро покатилась прочь.
Подобно Индре, Тысячеокому Господу, влекомому по небесам быстрыми львами, царь Рама, непревзойденный в силе и могуществе, сиял славой на пути домой. Бхарата держал поводья. Над головой несравненного победителя Шатругна раскрыл белоснежный зонт, а всегда готовая рука Лакшманы обмахивала его чело чаури. Вибхишана, встав рядом с Лакшманой, разделял его труд и тоже махал чаури. Сугрива ехал на Шатрунджае, слоне огромного роста; еще девять тысяч слонов несли позади вождей народа ванаров, которые, приняв человеческий облик, были веселы и облачены в богатые одежды, золото и самоцветы.
Так, в царственном величии, царь Рама достиг врат Айодхьи под радостный гул раковин и барабанов, под ликующие крики: «Он идет! Он идет!». Торжественным шагом шла толпа брахманов, а впереди длинной процессии вели коров. Счастливые девы стройными рядами щедро рассыпали зерно и золото под пышными флагами, что развевались на башнях, крышах и портиках. Среди веселых толп, которые пели и ликовали, они приблизились к царскому дворцу.
Затем сын Рагху обратился к Бхарату, самому преданному своему слуге, с такими словами:
— Ступай же в палаты монарха. Позови с собой благородных ванаров и пусть вожди, как подобает, поприветствуют вдов нашего отца. А царю ванаров отведи те покои, что краше всех, украшенные лазуритом и жемчугом, с прекрасными садами, цветами и тенью.
Он умолк, и Бхарат склонил голову. Он взял Сугриву за руку и вошел во дворец, где уже стояли ложа, о которых позаботился Шатругхна, убранные богатыми тканями и завесами, и горели светильники.
Тогда молвил Бхарат:
— Прошу тебя, друг, пошли своих скорых гонцов, чтобы принесли они все священные принадлежности для освящения нашего царя.
Сугрива взял четыре золотых сосуда для обряда и велел четверым быстрейшим ванарам спешить к далеким морям и наполнить их. Ванары-посланцы устремились на восток, запад, юг и север. Каждый в быстром полете достиг океана и по воздуху принес назад свое сокровище. И еще пятьсот потоков дали чистую воду для царя.
Затем в окружении многих мудрых брахманов Васиштха, почтенный старец, усадил царя Раму и его Ситу на трон, украшенный драгоценными камнями. Рядом с глубоко чтимым Джабали явились Виджая и сын Кашьяпы. Рядом с Гаутамой стоял Катьяна и мудрый, добрый Вамадева, чьи святые руки по порядку окропили голову Рамы чистыми сладкими каплями.
Жрецы, девы и воины, приближаясь по зову Васиштхи, окропили святыми каплями своего царя, стоявшего в центре ликующего круга. Стражи миров с небес и все небожители окропили его чело чудесными соками из трав, которыми были полны их руки.
Чело его было увенчано сияющим золотом — древней диадемой его отца, которую некогда носил сам Ману, сверкающей блеском множества камней. Шатругхна с готовностью помогал и держал над ним царский зонт. Правители, спасенные его рукою, махали чамарами перед его лицом. Бог Ветра даровал золотую цепь, сиявшую драгоценностями; Махендра вручил царю великолепную нить прекраснейшего жемчуга.
Небеса огласились приветствиями, резвые нимфы танцевали, а певцы пели. В тот благословенный день радостная равнина вновь покрылась золотым зерном. Деревья почувствовали это волшебное влияние и склонились под плодами дивных красок, а помазание Рамы придало новый аромат каждому цветку.
Монарх, радость рода Рагху, щедро одарил брахманов коровами и бесчисленными конями, несметными богатствами: одеждами, жемчугом, камнями и золотом. Другу своему Сугриве он надел на шею украшенную камнями цепь, чей блеск превосходил сияние солнца. Ангаду, сыну Бали, он подарил пару ярких браслетов с алмазами и лазуритом.
Нить жемчуга бесподобного цвета, что мерцала нежным лунным светом, украшенную ярчайшими камнями, он подарил своей любимой царице. Она приняла дар из его рук, и ожерелье на мгновение затрепетало на ее груди. Затем она сняла цепь с шеи, окинула взглядом ванаров и с тоской посмотрела на Раму, все еще держа украшение в руках.
Он понял ее желание и ответил на немой вопрос ее глаз:
— Да, любовь моя, отдай эту цепь тому, чью мудрость, истину и мощь мы знаем, твердому союзнику и верному другу в трудах и опасностях до самого конца.
И тогда на груди Ханумана повисла цепь, возложенная рукой Ситы. Так облако в безветрии опоясывает гору лунным серебром.
Каждому ванару Рама даровал богатые сокровища из рудников и вод. Довольные оказанной честью, вожди отправились восвояси. Десять тысяч лет Айодхья под властью Рамы пребывала в мире и покое. Ни одна вдова не оплакивала убитого мужа, и ни один дом не опустел. Счастливая земля не знала падежа скота, отары и стада множились и росли.
Земля плоды свои дарила,
Не гибнул урожай, не гибли дети.
Не знали нужд, болезней и преступлений:
Столь мирным и счастливым было время.
1029
ПРИЛОЖЕНИЕ.
Раздел XIII. Обреченность Раваны.
Вслед за тем Ришьяшринга снова сказал царю:
— Я совершу еще одно жертвоприношение, дабы даровать тебе сына.
Тогда сын Вибхандаки, обуздавший свои страсти и стремясь к благу царя, приступил к совершению жертвоприношения ради исполнения его желаний. Прежде сюда собрались боги вместе с гандхарвами, сиддхами и мудрецами, дабы получить свои доли; там же встретились Брахма, владыка богов, со Стхану и Нараяной, главой всех существ, а также четыре хранителя вселенной и божественные матери всех небожителей. На Ашвамедху, великое жертвоприношение великодушного монарха, прибыл и славный Индра в окружении марутов. Тогда Ришьяшринга воззвал к богам, собравшимся за своей долей подношений:
— Сей благочестивый царь Дашаратха, который из жажды потомства и уповая на вас предавался священным аскезам и принес вам жертву, именуемую Ашвамедхой, ныне намерен совершить еще одно жертвоприношение ради обретения сыновей. Прошу вас, соблаговолите даровать благословение ему, столь жаждущему потомства; я молю вас всех, сложив ладони. Да будет у него четыре сына, чья слава разойдется по всей вселенной.
Боги ответили сыну мудреца, молящему со сложенными ладонями:
— Да будет так. О брахман, мы всегда будем чтить тебя, равно как и царя — особым образом. Посредством этого жертвоприношения владыка людей достигнет великой цели своих желаний.
Сказав это, боги во главе с Индрой исчезли.
Увидев, что жертвоприношение совершено великим мудрецом согласно предписаниям, все они отправились к Праджапати, владыке человечества, и, сложив ладони, обратились к Брахме, подателю благословений:
— О Брахма, ракшас по имени Равана, которому ты даровал благословение, в гордыне своей тревожит всех нас, богов, и даже великих мудрецов, вечно пребывающих в священных аскезах. Мы, о славный, помня о милостивом обещании, данном тобою прежде, — о том, что он будет неуязвим для богов, данавов и якшей, — сносили всё. Посему этот владыка ракшасов мучает вселенную и, кичась этим обещанием, несправедливо притесняет божественных мудрецов, якшей и гандхарвов, асуров и людей. Там, где находится Равана, солнце теряет свою силу, ветры от страха перед ним не дуют, огонь перестает гореть, а бушующий океан, видя его, усмиряет свои волны. Вишравас, страдая от его мощи, покинул Ланку и бежал. О божественный, спаси нас от Раваны, наполняющего мир шумом и смятением. О податель желаемого, соблаговоли измыслить способ его погибели.
Брахма, внемля словам дэвов, в раздумье ответил:
— О! Я измыслил способ убить этого неистового тирана. Когда он просил: «Да буду я неуязвим для божественных мудрецов, гандхарвов, якшей, ракшасов…»
— …и змеи, — ответил я. — Да будет так.
— Этот ракшас из презрения ничего не сказал о человеке; поэтому злодей будет уничтожен человеком.
Боги во главе с Шакрой, услышав эти слова Брахмы, преисполнились радости.
В это время славный Вишну, владыка мира, облаченный в желтое, с украшениями на руках из сияющего золота, верхом на Винатее, подобный солнцу на облаке, прибыл с раковиной, диском и палицей в руках. Почитаемый благородными небожителями и приветствуемый Брахмой, он приблизился и предстал перед ним. Тогда все боги обратились к Вишну:
— О Мадхусудана, ты властен избавить страждущих от их бед. Молим тебя, стань нашим прибежищем, о Вишну.
Вишну ответил:
— Говорите, что мне надлежит сделать?
Услышав эти слова, небожители продолжили:
— Добродетельный, поощряющий величие, верный истине, стойко соблюдающий обеты, будучи бездетным, совершает ашвамедху ради обретения потомства. Ради блага вселенной мы молим тебя, о Вишну, стань его сыном. Разделив себя на четыре части в лонах трех его супруг, подобных Хари, Шри и Кирти, прими сыновство у царя Дашаратхи, владыки Айодхьи, искушенного в познании долга, щедрого и прославленного, подобно великим мудрецам. Став таким образом человеком, о Вишну, победи в битве Равану, ужас вселенной, который неуязвим для богов. Этот невежественный ракшас Равана мощью своей силы мучит богов, гандхарвов, сиддхов и величайших мудрецов; мудрецы эти, гандхарвы и апсары, резвившиеся в лесу Нандана, были погублены этим неистовым. Мы вместе с мудрецами пришли к тебе, ища его погибели. Сиддхи, гандхарвы и якши вверяют себя тебе, ты — наше единственное прибежище; о Дева, сокрушитель врагов, воззри на мир людей и уничтожь врага богов.
Вишну, повелитель богов, глава небожителей, почитаемый всеми существами, будучи так молим, ответил всем собравшимся богам, стоящим перед Брахмой:
— Оставьте страх; да пребудет с вами мир. Ради вашего блага, убив Равану, жестокого и губительно деятельного, внушающего страх божественным мудрецам, вместе со всем его потомством, придворными и советниками, родичами и друзьями, и оберегая землю, я буду пребывать воплощенным среди людей в течение одиннадцати тысяч лет.
Дав это обещание богам, божественный Вишну, горя желанием исполнить этот труд, стал искать место рождения среди людей. Разделив себя на четыре части, тот, чьи очи подобны лотосу и палашу, лотосоокий, избрал своим отцом Дашаратху, владыку людей. Божественные мудрецы вместе с гандхарвами, рудрами и различными апсарами в прекраснейших песнопениях восславили губителя Мадху:
— Искорени Равану, наделенного пылающей энергией, опустошителя, врага Индры, преисполненного гордыни. Уничтожь того, кто вызывает всеобщие стенания, притеснителя святых аскетов, грозного, наводящего ужас на благочестивых тапасви. Сокрушив Равану, безмерно могучего, заставляющего всех рыдать, вместе с его войском и друзьями, отбрось всякую печаль и вернись на небеса, в место, свободное от пятен и греха, охраняемое повелителем небесных сил.
Так завершается глава, содержащая замысел смерти Раваны.
Кэри и Маршман.
Глава XIV. ЗАМЫСЕЛ ОБ УБИЕНИИ РАВАНЫ.
Тот мудрец, сведущий в священных свитках, некоторое время размышлял над данным им ответом, а затем, придя в себя, вновь обратился к царю:
— Я совершу для тебя иное жертвоприношение, дарующее жизнь, дабы ты обрел мужское потомство; оно будет исполнено по всем правилам с песнопениями, изложенными в начале «Атхарва-веды».
Тогда скромный сын Вибхандаки, радея о благе царя, начал готовить жертвоприношение, дабы исполнить его желание. Еще прежде собрались там боги с хорами небесных певцов, Блаженные и Мудрецы, дабы каждый получил свою долю: Брахма, владыка небожителей, Стхану, а также августейший Нараяна и благодатный Индра, представший в окружении сонма Ветров на том великом конном жертвоприношении великодушного царя. Там провидец воззвал к богам, прибывшим за своими долями, и молвил:
— Вот Дашаратха, томимый жаждой иметь сыновей и соблюдающий обеты, преисполненный веры, почтил ваше божество конным жертвоприношением. Ныне же он вновь приступает к совершению иного обряда; посему справедливо, чтобы вы явили милость просящему о сыновьях. Я, воздевающий к вам руки в мольбе, прошу вас всех за него: да родятся у него четверо сыновей, чья слава прогремит в трех мирах.
Боги же ответили коленопреклоненному сыну провидца:
— Да будет по твоему прошению! Ты, о святой муж, достоин нашего величайшего почитания, как и тот царь; лучший из людей обретет плод своего благочестивого обета.
Сказав так, боги во главе с Индрой исчезли из виду.
Небожители же, собравшись на совет, обратились к Брахме, творцу мира, с такими словами:
— О Брахма! Возвеличенный твоим даром великан по имени Равана в гордыне своей терзает нас всех, а равно и Мудрецов, обретших радость в воздержании. Тобою некогда по обету была милостиво дарована ему милость: быть неуязвимым для богов, данавов и гениев. Мы же, благоговея перед твоим словом, терпим любые его злодеяния. Но сей тиран великанов тяжкими обидами тревожит три мира; он попирает богов, Мудрецов, гениев, небесных певцов, титанов и, наконец, смертных; он, почти неукротимый, обезумел от твоего дара. Там, где пребывает Равана, не греет солнце, ветер не смеет дуть от страха, и не горит огонь. Сам океан, увенчанный блуждающими волнами, при виде него замирает; Кувера был изгнан из своей обители, не в силах противиться его мощи. Великая опасность грозит нам от этого ужасного видом великана; тебе, о благодатный Отец, надлежит явить помощь, дабы он был уничтожен.
Так вопрошаемый всеми богами, он недолго поразмыслил и молвил:
— О! Я нашел способ погубить сего нечестивца. Он просил меня о том, чтобы не могли его убить ни гандхарвы, ни гении, ни боги, ни данавы, ни великаны; и, с моего согласия, он получил желаемое. Однако в своем презрении сие чудовище не упомянуло людей; посему суждено ему пасть от руки человека, ибо нет иного рода смерти, что был бы для него роковым.
Услышав эту благую речь из уст Брахмы, боги во главе с Индрой преисполнились великой радости. В тот же миг явился туда Вишну, блистающий великолепием, держа в руках раковину, диск и палицу; облаченный в шафранные одежды владыка мира восседал на спине стервятника Винатеи, подобно солнцу на облаке; на руках его сверкали запястья из чистого золота, и первые среди небожителей приветствовали его. Почтительно восславив его, все боги обратились к нему:
— Ты — заступник страждущих тварей, о сокрушитель Мадху! Мы, пребывающие в печали, молим тебя: стань нам защитой своей непоколебимой божественной силой.
— Скажите, — молвил Вишну, — что мне для вас сделать
…мне надлежит. Услышав его речь, боги ответили так:
— Есть некий царь по имени Дашаратха, который изнурял себя суровым воздержанием и принес в жертву коня, страстно желая потомства, коего он лишен. По нашему настоянию ты, Вишну, прими долю его сыновей: пожелай родиться от трех его жен, подобных Скромности, Красоте и Славе, разделив самого себя на четыре части. Там ты, приняв человеческое естество, срази в битве и убей Равану, тягчайшее бедствие мира, неодолимое для богов, о Вишну! Тот безумный гигант Равана, кичась дерзостью, мучит богов вместе с хорами гандхарвов, блаженных и превосходнейших мудрецов. Ибо этот неистовый попирает мудрецов, гандхарвов и нимф, играющих в саду Нандана. Ты — высшее спасение для всех нас, божественный воин! Чтобы истребить врагов богов, обрати свои помыслы к человеческой доле.
Августейший Нараяна, когда боги так пред ним преклонялись, обратился к ним с такой подобающей речью:
— Зачем, прошу, это дело должно быть совершено именно мною, явившимся в телесном облике, и отчего на вас напал такой великий страх?
Опрошенные этими словами Вишну, боги молвили так:
— Нам грозит ужас, о Вишну, от Раваны, разорителя мира; твой долг — освободить нас от него, приняв человеческое тело. Никто другой из небожителей, кроме тебя, не в силах умертвить этого злодея. Поистине он, о покоритель врагов, долгое время истязал себя суровейшим воздержанием, чем расположил к себе великого Отца всего сущего. И вот, благостный даритель обетов некогда даровал ему безопасность от всех живых существ, за исключением, однако, людей. Посему ему, достигшему желаемого, лишь от человека грозит смертельная опасность; ты же, приняв человеческий образ, убей его.
Увещеваемый так Вишну, владыка небожителей, которому поклоняется вся вселенная, обратился к великому Отцу и прочим богам, собравшимся на совет, творцам справедливости:
— Оставьте страх; да будет вам благо! Ради вашего спасения, после того как я убью в битве Равану с его сыновьями и внуками, с друзьями, советниками, родичами и союзниками — этого жестокого врага, коего трудно сдержать, внушающего ужас божественным мудрецам, — я буду пребывать в обителях смертных в течение одиннадцати тысяч лет, правя земным кругом.
Тогда божественные мудрецы и гандхарвы вместе с Рудрами и хорами нимф прославили истребителя Мадху гимнами, подобающими эфирной обители.
— Твой долг — приняв человеческий облик, погубить сего дерзкого Равану, движимого ярым порывом, превознесенного гордыней, врага небожителей, сеющего смуту, бич добрых и благочестивых.
Шлегель
Глава XIV. СРЕДСТВО, УСТАНОВЛЕННОЕ ДЛЯ УБИЙСТВА РАВАНЫ.
Но Ришьяшринга прибавил затем, обращаясь к царю:
— Я совершу для тебя иной обряд, святейший, дарующий потомство, благодаря которому ты обретешь детей, коих жаждешь.
И в то же мгновение мудрый сын Вибхандаки, стремясь к процветанию царя, приступил к священному обряду, дабы исполнить его желание. Для того чтобы каждый получил свою долю, сюда на великое жертвоприношение великодушного царя, Ашвамедху, уже прибыли прежде дэвы с гандхарвами, сиддхи и муни, Брахма, владыка созданий, Стхану и августейший Нараяна, четыре хранителя вселенной и матери Идду, якши вместе с богами, и сам владыка, досточтимый Индра во плоти, окруженный
…из сонма Марутов. Там Ришьяшринга так воззвал к богам, пришедшим принять участие в жертвоприношении:
— Это царь Дашаратха, который, желая обрести потомство, уже соблюдал суровые обеты, а ныне, исполненный веры, принес вам, о Всевышние, жертву Ашвамедха. Теперь же, стремясь обрести сыновей, он готовится совершить новый обряд; будьте же благосклонны к нему, чающему потомства. Я возношу к вам молитвенно сложенные руки и умоляю вас всех за него: пусть родятся у него четыре сына, достойные прославления в трех мирах.
Ответили боги молящему сыну Риши:
— Да будет исполнено просимое тобою; к тебе и к царю равно питаем мы, о брахман, глубокое почтение; царь же благодаря этому священному обряду достигнет исполнения своего заветного желания.
Сказав это, боги во главе с Индрой исчезли.
Когда боги увидели, что подношение должным образом совершено великим Риши, они предстали пред Брахмой, творцом мира и владыкой созданий, и почтительно обратились к нему, подателю милостей:
— О Брахма, ракшаса по имени Равана, к которому ты был столь щедр в своей милости, ныне в гордыне своей терзает всех нас и великих мудрецов-подвижников. Однажды, о величественный Бог, ты, благоволя к нему, даровал ему милость, о которой он просил: не быть убитым ни богами, ни данавами, ни якшами. Почитая твои прорицания, мы сносим от него всё. И вот владыка ракшасов чинит непрестанные обиды трем мирам, девам, риши, якшам и гандхарвам, асурам и людям; всех он беззастенчиво угнетает, возгордившись твоим даром. Там, где находится Равана, от страха не сияет солнце, не веет ветер, не пылает огонь; даже сам океан, увенчанный великими волнами, при виде его возмущается и трепещет. Стесненный его силой и доведенный до крайности, Вайшравана был вынужден покинуть Ланку. От этого Раваны, ужаса мира, защити нас, о благой Боже; соблаговоли, о податель всех благ, найти способ искоренить его.
Узнав об этом от девов, Брахма некоторое время пребывал в раздумье, а затем ответил:
— Что ж, найден способ погубить этого нечестивца. Он просил у меня, и я даровал ему это: не быть убитым ни девами, ни риши, ни гандхарвами, ни якшами, ни ракшасами, ни змеями; но по презрению своему тот ракшаса не упомянул людей. Что ж, от руки человека и погибнет этот нечестивец.
Услышав благоприятные слова Брахмы, все боги во главе со своим вождем Индрой возрадовались. В этот миг явился туда, сияя безмерным светом, досточтимый Вишну, призванный Брахмой в его бессмертном уме как тот, кто способен искоренить злодея. Тогда Брахма вместе с сонмом небожителей так обратился к Вишну:
— Ты — утешение угнетенных, о Губитель Мадху; посему мы, скорбящие, взываем к тебе: будь нашей опорой, о Ачьюта.
— Скажите, — ответил им Вишну, — что я должен сделать для вас?
Боги, услышав эти слова, продолжили так:
— Царь по имени Дашаратха, праведный, добродетельный, правдивый и благочестивый, не имеет потомства и жаждет его. Он уже предавался тягчайшим подвижничествам, а ныне совершил жертвоприношение Ашвамедха. Ты, по нашему совету, о Вишну, согласись стать его сыном. Разделив себя на четыре части, явись, о Призываемый народами, в лоне четырех его супруг, подобных прекрасной Богине.
Так наставляемый присутствовавшими там богами, величественный Нараяна ответил им такими подобающими словами:
— Какое деяние надлежит мне совершить для вас, о Девы, явившись в мир в зримом облике? И откуда в вас такой страх?
Услышав слова Вишну, боги ответили так:
— Наш страх, о Вишну, рожден ракшасой по имени Равана, ужасом вселенной. Облекшись в человеческое тело, ты должен истребить его. Никто из небожителей, кроме тебя одного, не властен убить этого злодея. Он, о Покоритель врагов своих, долгое время претерпевал жесточайшие
…аскетическими подвигами: ими был доволен его августейший верховный Родитель, и в один из дней милостиво даровал ему неуязвимость перед всеми существами, за исключением людей. Благодаря сему дару не страшится он обиды ни с какой стороны, кроме как от человека; посему, приняв человеческое естество, ты его сразишь. Он, худший из всех ракшасов, обезумевший от силы, коей наделяет его полученный дар, причиняет страдания девам и гандхарвам, риши, муни и смертным. Он, избавленный от смерти полученной милостью, — возмутитель жертвоприношений, враг и убийца брахманов, пожиратель людей, бич мира. Им были атакованы цари на их колесницах и слонах; другие, сраженные и обращенные в бегство, рассеялись повсюду. Им были пожраны риши и апсары: словом, сей дерзкий беспрестанно и словно в шутку мучит все семь миров. Посему, о грозный для врагов, смерть его предопределена от руки человека; ибо однажды, в гордыне своей от полученного дара, он пренебрег всеми людьми. Ты, о высший среди божеств, бог, вочеловечившись, искорени сего ужасного, гордого Равану, дерзкого, враждебного нам, террор и бич кающихся.
Горрезио
.
XIV.
Снова Ришьяшринга обратился к монарху с такими словами:
— Я совершу еще одно жертвоприношение, дабы небо даровало по твоим мольбам детей, коих ты желаешь.
Сказав это, заботясь о счастье царя и ради исполнения его желания, могучий сын Вибхандаки приступил к совершению сего нового жертвоприношения.
Туда прежде уже явились для получения доли подношений боги в сопровождении гандхарвов, и сиддхи с божественными муни, Брахма, владыка суров, неизменный Шива, августейший Нараяна, и четверо бдительных хранителей мира, и матери бессмертных, и все боги в сопровождении якш и высший властелин небес Индра, представший взору в окружении роя марутов. Тогда этот юный отшельник взмолился всем богам, которых желание получить долю в подношении привело на ашвамедху, сию великую церемонию сего великодушного царя; и в сей миг супруг Шанты заклинал их так во второй раз:
— Сей молящийся — царь Дашаратха, лишенный сыновей. Он преисполнен живой веры; он предал себя суровым аскетическим подвигам; он уже почтил вас, августейшие божества, жертвоприношением ашвамедхи, а ныне вновь стремится угодить вам сим новым обрядом в надежде, что вы даруете ему сыновей, коих он так жаждет. Так пролейте же на него свою милость и благоволите улыбнуться его мольбе о сыновьях. Ради него я здесь, сложив руки, обращаюсь ко всем вам с мольбой: пошлите ему четырех сыновей, чья слава гремела бы в трех мирах!
— Да! — ответили боги молящему сыну риши. — Ты достоин того, чтобы мы милостиво вняли тебе, святой брахман, и прежде всего сей царь. В награду за эти различные жертвоприношения монарх получит сей дражайший предмет своих желаний.
Сказав так и увидев, что великий святой завершил согласно ритуалам свое благочестивое жертвоприношение, боги во главе с Индрой исчезли в небесной выси и направились к зодчему миров, владыке тварей, подателю благ — к Брахме, к которому все они, сложив руки, обратились со следующими словами:
— О Брахма, ракшас по имени Равана…
…злоупотребляет милостями, полученными от тебя. В своей гордыне он угнетает всех нас; вместе с нами он угнетает великих отшельников, для которых изнурение плоти — счастье: ибо некогда, сумев угодить тебе, о Бхагават, он получил от тебя этот несравненный дар.
— Да, — сказал ты, исполняя желание злого Гения, — ни бог, ни якша, ни демон не смогут причинить тебе смерть!
И мы, чтущие твое слово, претерпели всё от этого царя ракшасов, который сокрушает своей тиранией три мира, безнаказанно сея в них поругание. Возгордившись этим победоносным даром, он недостойно угнетает богов, риши, якш, гандхарвов, асуров и детей Ману. Там, где пребывает Равана, страх мешает солнцу греть, ветер боится дуть, а огонь не смеет пылать. При виде его трепещет в недрах моря даже цепь великих волн. Сокрушенный его неукротимой силой, побежденный Кубера уступил ему Ланку. Спаси же нас, о ты, почивающий в абсолютном блаженстве; спаси нас от Раваны, бича миров. Соизволь же, о ты, внемлющий с улыбкой мольбам просящего, соизволь измыслить способ лишить жизни этого жестокого демона.
Когда боги поведали о своих бедах Брахме, он задумался на мгновение и так обратился к ним:
— Хорошо, я нашел способ убить этого нечестивого Гения. «Пусть ни боги, — сказал он, — ни риши, ни гандхарвы, ни якши, ни ракшасы, ни даже наги не смогут принести мне смерть!» «Да будет так», — ответил я ему. Но из презрения к человеческой силе он не упомянул людей в своей просьбе. Значит, именно от руки человека должно пасть это зло.
Эти спасительные слова, сошедшие с уст Творца, полностью удовлетворили царя обитателей небес и всех богов вместе с ним. В тот же миг явился благословенный Вишну, облаченный в бесконечное сияние; ибо именно о нем помышлял в своей душе Брахма, желая смерти тирану. И боги вместе с сонмом бессмертных обратили к Вишну такие слова:
— Истребитель Мадху, ты, кто любит избавлять несчастных от страданий, мы, погруженные в печаль, умоляем тебя, о великое Божество, стань нашим прибежищем!
— Говорите! — ответил Вишну. — Что я должен сделать?
— Услышав слова неизреченного, все боги ответили: «Есть царь по имени Дашаратха; он принял на себя суровое покаяние; он даже совершил жертвоприношение ашвамедха, ибо нет у него сына, а он желает обрести его от небес. Он непоколебим в своем благочестии, его восхваляют за добродетели; справедливость — его сущность, истина — его слово. Внемли же нашей просьбе, о Вишну, и согласись родиться его сыном. Разделившись на четыре части самого себя, соизволь же, о ты, попирающий врагов своих, соизволь воплотиться во чреве трех его жен, прекрасных, как богиня красоты».
Нараяна, владыка, непостижимый для чувств, но ставший тогда видимым, ответил этими спасительными словами богам, призывавшим его к этому героическому аватару:
— Что еще должен я буду сделать для вас, приняв это воплощение, и откуда исходит ужас, столь тревожащий вас?
На эти слова великого Вишну:
— Это демон Равана, — ответили боги, — это он, Вишну, это разорение миров внушает нам такой страх. Облекись в человеческое тело и благоволи исторгнуть из мира этот колючий терн; ибо никто иной среди обитателей небес, кроме тебя, не способен сокрушить этого грешника.
Знай, что долгое время он предавался самому суровому покаянию и тем самым угодил всевышнему прародителю всех тварей. Посему неизреченный податель милостей даровал ему этот примечательный дар быть неуязвимым для всех существ,
— …за исключением одного лишь человека. Поскольку ты наделен этой милостью, ужасная и верная смерть может прийти к нему лишь от человека; иди же, о могучий укротитель своих врагов, прими человеческое обличье и убей его. Ибо этот дар, перед которым невозможно устоять, до крайности распалив упоение его силой, заставляет подлого ракшасу терзать богов, риши, гандхарвов и освященных покаянием людей; и, хотя он — губитель жертвоприношений, осквернитель Священных Писаний, враг брахманов и пожиратель людей, эта несравненная милость спасает от смерти Равану, печальный бич миров. Он смеет нападать на царей, защищенных боевыми колесницами и огражденных слонами: иные из них, израненные и обращенные в бегство, рассеиваются перед ним. Он пожирал святых, он пожирал даже толпы апсар. В своем исступлении он не перестает упиваться мучениями семи миров. Поскольку нам только что стало известно, что в тот день, когда ему была дарована эта милость, которой он злоупотребляет, он не соизволил упомянуть о людях, воплотись в человеческом теле, о ты, способный сокрушить своих врагов, и повергни безжизненным к своим ногам, о могучий царь тринадцати богов, этого горделивого Равану, обладающего ужасающей силой и безмерной гордыней, врага всех подвижников, червя, их подтачивающего, и причину их стенаний.
Здесь, в первом томе священной «Рамаяны», заканчивается четырнадцатая глава под названием: «Средство для убиения Раваны».
Ипполит Фош.
Уттараканда.
«Рамаяна» заканчивается, обретая эпическую полноту, триумфальным возвращением Рамы и спасенной им царицы в Айодхью, а также его помазанием и коронацией в столице его предков. Даже если бы история не была завершена, финала последней песни шестой книги — очевидно, работы более позднего автора, нежели Вальмики, в которой говорится о славном и счастливом правлении Рамы и обещаются благословения тем, кто читает и слушает «Рамаяну», — было бы достаточно, чтобы показать: когда эти стихи добавлялись, поэма считалась оконченной. Уттараканда, или «Последняя книга», является лишь приложением или дополнением и повествует только о событиях, предшествовавших описанным в оригинальной поэме или последовавших за ними. Однако индийские ученые, движимые почтительной любовью к традиции, единодушно приписывают эту «Последнюю книгу» Вальмики и считают ее частью «Рамаяны».
Сеньор Горрезио опубликовал превосходный перевод «Уттараканды» итальянской прозой, основываясь на редакции, принятой в Бенгалии;
1030
а господин Мьюир кратко изложил часть книги в Приложении к четвертому тому своих «Санскритских текстов» (1862). У этих ученых я свободно заимствую материал для последующих страниц и выражаю им свою искреннюю благодарность за то, что они избавили меня от многого изнурительного труда.
После того как Рама вернулся в Айодхью и взошел на престол, риши (святые) собрались, чтобы поприветствовать его, и Агастья в ответ на его вопросы поведал множество подробностей о его старых врагах. В Крита-югу (или Золотой век) суровый и благочестивый брахман-риши Пуластья, сын Брахмы, раздосадованный посещениями разных дев, провозгласил, что любая из них, кого он вновь увидит подле своей обители, забеременеет. Этого не слышала дочь царственного риши Тринавинду, которая однажды забрела в окрестности жилища Пуластьи, и итогом стала ее беременность (Разд. 2, ст. 14 и далее).
После ее возвращения домой отец, видя ее состояние, отвел ее к Пуластье, который взял ее в жены, и она родила сына, получившего имя Вишравас. Этот сын, подобно своему отцу, был суровым и набожным мудрецом. Он женился на дочери муни Бхарадваджи, которая родила ему сына, нареченного Брахмой именем Вайшравана-Кувера (Разд. 3, ст. 1 и далее). Он предавался аскезе в течение тысяч лет, пока не получил от Брахмы дар стать одним из хранителей мира (наряду с Индрой, Варуной и Ямой) и богом богатства. Впоследствии он спросил совета у своего отца Вишраваса относительно обители и по его предложению овладел городом Ланкой, который прежде был выстроен Вишвакарманом для ракшасов, но был оставлен ими из страха перед Вишну и в то время пустовал.
Рама затем (Разд. 4) говорит, что удивлен, слыша, будто Ланка прежде принадлежала ракшасам, так как он всегда считал их потомками Пуластьи, а теперь узнает, что у них было и иное происхождение. Поэтому он спрашивает, кто был их предком и какую вину они совершили, что были изгнаны Вишну. Агастья отвечает, что когда Брахма сотворил воды, он создал определенных существ — некоторые из них получили имя «ракшасы», — чтобы те их охраняли. Первыми царями ракшасов были Хети и Прахети. Хети женился на сестре Калы (Времени). Она родила ему сына Видьюткешу, который в свою очередь взял в жены Ланкатанкату, дочь Сандхьи (ст. 21). Она родила ему сына Сукешу, которого бросила, но его увидел Шива, проезжавший мимо со своей женой Парвати; те сделали ребенка ровесником его матери, наделили его бессмертием и даровали ему небесный град. Сукеша женился на гандхарви по имени Девавати, которая родила трех сыновей: Мальявата, Сумали и Мали. Эти сыновья предавались суровой аскезе, после чего явился Брахма и даровал им непобедимость и долгую жизнь. Затем они стали тревожить богов. Вишвакарма дал им город, Ланку, на горе Трикута, на берегу
…южный океан, воздвигнутый им по велению Индры. … Три ракшаса — Мальяват и два его брата — начали тогда притеснять богов, риши и прочих, кои (разд. 6, ст. 1 и далее) вследствие того обратились за помощью к Махадеве. Последний, принимая во внимание своего протеже Сукешу, отца Мальявата, говорит, что не может убить ракшасов, но советует просителям пойти к Вишну; те так и поступают и получают от него обещание, что он уничтожит их врагов. Три царя ракшасов, прослышав об этом, держат совет и отправляются на небеса, чтобы напасть на богов. Вишну готовится к встрече с ними. Битва описывается в седьмом разделе. Ракшасы терпят от Вишну поражение, сопровождающееся великим побоищем, и оказываются отброшены назад на Ланку; один из их предводителей, Мали, гибнет. Мальяват упрекает Вишну, нападавшего на тылы беглецов, в недостойном воина поведении и желает возобновить бой (разд. 8, ст. 3 и далее). Вишну отвечает, что обязан исполнить свое обещание богам, истребив ракшасов, и что он уничтожил бы их, даже если бы они бежали в Паталу. Эти ракшасы, как говорит Агастья, были могущественнее Раваны, и их мог уничтожить лишь Нараяна — то есть сам Рама, вечный, неразрушимый бог. Сумали со своей семьей долгое время жил в Патале, в то время как Кувера обитал на Ланке.
В девятом разделе повествуется, как однажды Сумали довелось посетить землю, где он увидел Куверу, ехавшего на своей колеснице повидаться с отцом, Вишравасом. Это наводит его на мысли о том, как восстановить собственное благополучие. Вследствие этого он велит своей дочери Кайкаси пойти и посвататься к Вишравасу, который милостиво принимает её. Она становится матерью ужасного Раваны, огромного Кумбхакарны, Шурпанакхи и праведного Вибхишаны, который был последним сыном. Дети эти вырастают в лесу. Кумбхакарна бродит повсюду, пожирая риши. Кувера приходит навестить своего отца, и тогда Кайкаси пользуется случаем, чтобы убедить своего сына Равану стремиться стать подобным своему брату (Кувере) в блеске и величии. Равана обещает исполнить это. Затем он со своими братьями отправляется в обитель Гокарна, чтобы предаться аскезе.
В десятом разделе описываются их аскетические подвиги: после тысячи лет покаяния Равана бросает свою голову в огонь. Он повторяет это жертвоприношение девять раз через равные промежутки времени и собирается сделать это в десятый раз, когда является Брахма и предлагает ему дар. Равана просит бессмертия, но получает отказ. Тогда он просит, чтобы он был неуязвим для всех существ, более могущественных, чем люди; этот дар Брахма дарует ему вместе с возвращением всех принесенных в жертву голов и способностью принимать любой облик по желанию. Вибхишана просит в качестве дара, чтобы даже среди величайших бедствий он помышлял лишь о праведности и чтобы оружие Брахмы явилось ему без обучения и так далее. Бог исполняет его просьбу и добавляет к ней дар бессмертия. Когда Брахма собирается предложить дар Кумбхакарне, боги вмешиваются, говоря, что тот сожрал семь апсар и десять последователей Индры, не считая риши и людей; они умоляют, чтобы под видом благодеяния на него было ниспослано оцепенение. Брахма призывает Сарасвати, которая является и по повелению Брахмы входит в уста Кумбхакарны, чтобы говорить за него. Под этим влиянием он просит даровать ему сон на многие годы, и эта просьба исполняется. Однако, когда Сарасвати оставляет его и к нему возвращается сознание, он понимает, что был обманут. Кувера, по совету отца, отдает город Ланку Раване.
1031
Равана берет в жены (разд. 12) Мандодари, прекрасную дочь асуры Майи, чей
…имя несколько раз упоминалось в «Рамаяне» как имя художницы чудесного мастерства. Она рождает сына Мегханаду, или Громовое Облако, который позже был назван Индраджитом за свою победу над владыкой небес. Покорение Куверы и обретение волшебной самоходной колесницы, сослужившей добрую службу в «Рамаяне», составляют предмет глав XIII, XIV и XV.
«Весьма поэтичная история Ведавати повествуется в семнадцатой главе следующим образом: Равана в ходе своего странствия по миру приходит в лес на Гималаях, где видит деву блистательной красоты, но в одеянии аскета, в которую немедленно влюбляется. Он говорит ей, что столь суровая жизнь не подобает ее юности и очарованию, и спрашивает, кто она и почему ведет жизнь аскета. Она отвечает, что ее зовут Ведавати и она — рожденная словом дочь сына Брихаспати, риши Кушадхваджи, явившаяся ему во время постоянного изучения Вед. Боги, гандхарвы и прочие, говорит она, желали, чтобы она выбрала себе мужа, но отец не хотел отдавать ее ни за кого другого, кроме Вишну, владыки мира, которого он желал видеть своим зятем. Затем Ведавати продолжает:
— Дабы я могла исполнить это желание моего отца в отношении Нараяны, я обручилась с ним в своем сердце. Вступив в этот союз, я предаюсь великой аскезе. Нараяна, и не кто иной, как он, Пурушоттама, — мой супруг. Из желания обрести его я прибегаю к этому суровому обряду.
Страсть Раваны ничуть не умаляется от этого объяснения, и он настаивает на том, что лишь старикам следует стремиться к отличиям, стяжая заслуги через аскезу, молит о том, чтобы она, столь юная и прекрасная, стала его невестой, и хвастается тем, что он превосходит Вишну. Она возражает, что никто, кроме него, не стал бы так презирать это божество. Получив такой ответ, он касается волос на ее голове кончиком пальца. Она впадает в великий гнев и тотчас отрезает свои волосы, говоря ему, что, раз он так оскорбил ее, она не может продолжать жить и войдет в огонь на его глазах. Она продолжает:
— Поскольку я была оскорблена в лесу тобой, злосердечным, я рожусь вновь для твоей погибели. Ибо человек порочных желаний не может быть убит женщиной; а заслуги моей аскезы были бы утрачены, если бы я изрекла проклятие против тебя. Но если я совершила, или даровала, или принесла в жертву хоть что-нибудь, пусть я рожусь добродетельной дочерью праведного мужа, рожденной не из чрева.
Сказав это, она вошла в пылающий огонь. Тогда пролился дождь из небесных цветов (со всех сторон неба). Это она, о господин, будучи Ведавати в эпоху Крита, родилась (в эпоху Трета) дочерью царя Джанаков и стала твоей [Рамы] невестой; ибо ты — вечный Вишну. Подобный горе враг, который был [фактически] повержен прежде ее гневом, теперь убит ею благодаря твоей сверхчеловеческой мощи».
По этому поводу комментатор замечает:
«Этим дается понять, что Сита была главной причиной смерти Раваны; но роль его истребителя приписывается Раме».
На слова «ты — Вишну» в предыдущем стихе тот же комментатор замечает:
«Этим ясно подтверждается, что Сита была Лакшми».
Вот что говорит Парашара:
«В жизни бога как Рамы она стала Ситой, а в его рождении как Кришны [она стала] Рукмини».
1032
В следующей главе (XVIII)
«Равана описывается как грубо прерывающий жертвоприношение, совершаемое царем Маруттой, и собравшихся
Боги в ужасе принимают различные обличья, чтобы спастись: Индра становится павлином, Яма — вороной, Кувера — ящерицей, а Варуна — лебедем; и каждое божество дарует благословение выбранному им животному. Хвост павлина напоминает о тысяче очей Индры; цвет лебедя становится белым, подобно морской пене (ибо Варуна — её владыка); ящерица обретает золотистый окрас; ворона же никогда не умрёт, кроме как от насильственной смерти, а усопшие будут наслаждаться погребальными подношениями, когда те будут поглощены воронами.
1033
Затем Равана нападает на Арджуну, или Картавирью, могучего царя Махишмати, на берегах Нармады, и Арджуна наносит ему поражение, берет его в плен и заключает под стражу. По заступничеству Пуластьи (разд. XXII) его освобождают от оков. Затем он посещает Кишкиндху, где вступает в союз с Бали, царем ванаров:
— У нас всё будет общим, —
говорит Равана, —
— жены,
сыновья, города и царства, пища, одеяния и все радости.
Его следующим подвигом становится вторжение в царство усопших духов и ужасающая битва с владыкой Ямой. Поэт в своем описании этих краев с омерзительной рекой с кровавыми волнами, горестными стенаниями, мольбами о капле воды, пожирающим червем, всеми муками грешников и несколько пресными радостями праведников напоминает о сценах в подземном мире, столь живо описанных Гомером, Вергилием и Данте. Яма терпит поражение от великана (разд. XXVI) не столько из-за его превосходящей силы, сколько из-за того, что по просьбе Брахмы Яма воздерживается от удара своим смертоносным оружием по врагу-ракшасу, которому бог некогда дал обещание, оберегавшее его. В двадцать седьмом разделе Равана отправляется «под землю в Паталу, сокровищницу вод, населенную роями змеев и дайтьев и надежно защищенную Варуной». Он покоряет Бхогавати, город, которым правит Васуки, и подчиняет себе нагов, или змеев. Он проникает даже в престольный град Варуны. Самого бога нет на месте, но его сыновья выходят и вступают в бой с захватчиком. Великан одерживает верх и уходит с триумфом. Двадцать восьмой раздел подробно описывает ужасающую битву между Раваной и Мандхатой, царем Айодхьи, выдающимся предком Рамы. Обе стороны применяют сверхъестественное оружие, и исход столкновения долго остается сомнительным. Но под конец Мандхата готовится применить могучее оружие, «обретенное благодаря суровому подвижничеству через милость и благоволение Рудры». Великану неминуемо грозила бы гибель. Но два выдающихся муни, Пуластья и Галава, узрели битву благодаря силе, дарованной созерцанием, и словами увещевания разняли царя Мандхату и повелителя ракшасов. Равана наконец (разд. XXXII) возвращается домой, увозя с собой на своей колеснице Пушпаке девственных дочерей царей, риши, дайтьев и гандхарвов, которых он захватил на своем пути. В тридцать шестом разделе описывается битва с Индрой, в которой победоносный Мегханада, сын великана, берет царя богов в плен, связывает его своим магическим искусством и с триумфом увозит (разд. XXVII) на Ланку. Брахма вступает в посредничество (разд. XXXVIII), и Индраджит освобождает своего пленника, получая взамен благословение, согласно которому жертвоприношение Владыке Огня всегда будет делать его непобедимым в предстоящей битве. В разделах XXXIX и XL «мы находим легенду, поведанную Раме мудрецом Агастьей, дабы объяснить изумительную силу обезьяны Ханумана, как она была описана в „Рамаяне“». Рама, естественно, удивляется (как
(как, возможно, с тех пор делали многие читатели «Рамаяны») — почему обезьяна столь чудесной силы и доблести не смогла с легкостью одолеть Бали и добыть трон для своего друга Сугривы. Агастья отвечает, что в то время Хануман находился под действием проклятия одного риши и потому не осознавал собственного могущества.
Затем история Рамы и Ситы продолжается, и мы сталкиваемся с событиями, представляющими более глубокий человеческий интерес. Зима миновала, настала приятная весна; Рама и Сита сидят вместе в тени деревьев ашока, счастливые, подобно Индре и Шачи, вкушающим в раю нектар богов.
— Скажи мне, любимая, — говорит Рама, — ты скоро станешь матерью, нет ли в твоем сердце желания, которое я мог бы исполнить?
Сита улыбается и отвечает:
— О потомок Рагху, я жажду посетить чистые и святые обители на берегах Ганга и почтить стопы святых, что предаются там суровой аскезе и живут лишь кореньями и ягодами. Вот мое главное желание: постоять в роще отшельников хотя бы один день.
И Рама сказал:
— Пусть эта мысль не тревожит тебя: ты отправишься в рощу аскетов.
Но злые языки в Айодхье не молчали, и Ситу не пощадили. До Рамы доходят слухи, что народ сокрушается о его слепом безрассудстве — о том, что он принял обратно жену, которая столь долго была пленницей в чертогах Раваны. Рама прекрасно знает ее безупречную чистоту в мыслях, словах и делах и ее безграничную любовь к нему; но он не может вынести насмешек и позора и решает оставить свою ничего не подозревающую жену. Он приказывает опечаленному, но по-прежнему покорному Лакшмане отвезти ее в обитель, которую она желала посетить, и оставить ее там, ибо он больше не увидит ее лица. Они прибывают в обитель, и Лакшмана рассказывает ей все. Она падает на землю без чувств, а придя в сознание, проливает горькие слезы и оплакивает свою жестокую и незаслуженную участь. Но она решает жить ради Рамы и своего нерожденного сына и передает через Лакшману исполненное достоинства послание мужу, который ее покинул:
— Я скорблю не о себе, — говорит она, — из-за того, что меня оставили ради людской молвы, а не за какое-либо совершенное мною зло. Муж для жены — Бог, муж — ее господин и наставник; и то, что кажется ему благом, она должна исполнять даже ценой своей жизни.
Сам святой Вальмики с почетом принимает Ситу, и благочестивым женщинам в обители поручено радушно встретить ее и прислуживать ей. В этом тихом приюте она рожает двух мальчиков, получивших имена Куша и Лава. Их заботливо воспитывают, и сам Вальмики учит их декламировать «Рамаяну». Проходят годы; наконец Рама решает совершить ашвамедху, или жертвоприношение коня. Вальмики с двумя своими юными учениками посещает церемонию, и неведомые царевичи читают перед восхищенным отцом поэму, повествующую о его деяниях. Рама расспрашивает об их прошлом и узнает в них своих сыновей. Ситу приглашают вернуться и торжественно подтвердить свою невиновность перед великим собранием.
«Но сердце Ситы было слишком переполнено; это второе испытание оказалось превыше даже ее сил, и поэт поднялся над обычным для индусов представлением о женщинах
когда он отважился изобразить, как восстает её сознание своей чистоты:
— Видя всех зрителей, облаченная в красные одежды, Сита, молитвенно сложив руки и низко склонив лицо, промолвила голосом, прерывающимся от слез:
— Как я и в мыслях никогда не помышляла ни о ком другом, кроме Рамы, так пусть Мадхави, богиня Земли, дарует мне убежище.
Едва Сита произнесла эту клятву, как — о чудо! — явилось дивное знамение. Внезапно разверзлась земля, и поднялся божественный трон чудесной красоты, который несли на своих головах блистательные драконы; восседающая на нем богиня Земли, подняв Ситу своей рукой, сказала ей:
— Добро пожаловать!
— и усадила её рядом с собой.
И когда царица, сидя на троне, медленно спускалась в подземное царство, с небес на её голову непрерывно падал дождь из цветов. 1035
Оба великих индуистских эпоса заканчиваются, таким образом, разочарованием и печалью. В «Махабхарате» пять победоносных братьев оставляют с трудом завоеванный престол, чтобы один за другим погибнуть в горестном паломничестве к Гималаям; точно так же и Рама после всех своих трудов вновь обретает жену лишь для того, чтобы потерять её. То же самое мы видим и в более позднем гомеровском цикле: герои «Илиады» погибают злосчастной смертью. И даже Улисс после возвращения на Итаку снова отплывает в Феспротию и в конце концов гибнет от руки собственного сына. Но как в Индии, так и в Греции это лишь плод рефлексии позднейшего времени, добавленный впоследствии, чтобы омрачить исполненную сил бодрость героического века. 1036
Завершение земного пути Рамы описывается в разделах 116 и далее «Уттара-канды». Время в облике аскета является к воротам его дворца и, представляясь посланцем великого риши (Брахмы), просит аудиенции у Рамы. Его впускают и принимают с почетом, однако на вопрос о том, что он должен сообщить, он отвечает, что его послание должно быть передано наедине и что любой, кто станет свидетелем этой встречи, лишится жизни. Рама сообщает об этом Лакшмане и просит его подождать снаружи. Затем Время говорит Раме, что он послан Брахмой передать следующее: когда он (Рама, то есть Вишну) после разрушения миров спал в океане, он создал его (Брахму) из лотоса, выросшего из его пупка, и вверил ему дело творения; что Брахма тогда молил Раму принять на себя роль Хранителя, и тот в результате стал Вишну, родившись сыном Адити, и решил спасти человечество, уничтожив Равану, и прожить на земле десять тысяч и десять сотен лет; этот срок, добавляет Время, теперь близится к концу, и Рама может по своему желанию либо продлить пребывание на земле, либо вознестись на небеса и править богами. Рама отвечает, что он был рожден для блага трех миров и теперь вернется туда, откуда пришел, ибо его долг — исполнять предначертания богов. Пока они беседуют, является вспыльчивый риши Дурваса и требует немедленной встречи с Рамой, угрожая в случае отказа проклясть Раму и весь его род.
Лакшмана, предпочитая спасти своего родича, хотя и зная, что вмешательство в беседу Рамы с Временем неминуемо повлечет за собой его собственную смерть, входит во дворец и передает Раме слова риши. Рама выходит, и
Когда Дурвасас получил желанную пищу и удалился, Рама с глубоким сокрушением размышляет над словами Времени, требующими смерти Лакшманы. Лакшмана, однако, убеждает Раму не горевать, а оставить его и не нарушать данного обещания. Советники соглашаются с этим наставлением, и Рама оставляет Лакшману, который отправляется к реке Сараю, смиряет все свои чувства и возносится Индрой во плоти на небеса. Боги радуются пришествию четвертой части Вишну. Рама тогда решает возвести на престол Бхарату как своего преемника, удалиться в лес и последовать за Лакшманой. Бхарата, однако, отказывается от престолонаследия и решает сопровождать брата. Подданные Рамы преисполнены скорби и говорят, что тоже последуют за ним, куда бы он ни пошел. К Шатругне, другому брату, отправляют гонцов, и он также решает сопровождать Раму, который наконец торжественным шествием покидает свою столицу со всеми обрядами, подобающими «великому исходу»,
безмолвный, безразличный к земному, безрадостный, со Шри по правую руку, богиней Земли — по левую, Энергией впереди, в сопровождении своего оружия в человеческих обличиях, Вед в образе брахманов, Гаятри, Омкары, Вашаткары, риши, своих жен, рабынь, евнухов и слуг.
Бхарата со своей семьей и Шатругна следуют за ним вместе с брахманами, несущими священный огонь, и всем народом страны, и даже с животными и так далее. Рама со всей этой свитой приходит к берегам Сараю. Теперь является Брахма со всеми богами и бесчисленными небесными колесницами, и все небо сияет божественным великолепием. Веют чистые и благоуханные ветры, падает цветочный дождь. Рама входит в воды Сараю, и Брахма возглашает с небес:
— Приди, Вишну; Рагхава, ты благополучно прибыл со своими божественными братьями. Войди в собственное тело как Вишну или вечный эфир. Ибо ты — обитель миров; никто не постигнет тебя, непостижимого и нетленного, кроме большеокой Майи, твоей первозданной супруги.
Услышав эти слова, Рама входит в славу Вишну вместе со своим телом и своими последователями. Затем он просит Брахму найти обитель для людей, сопровождавших его из преданности ему, и Брахма назначает им соответствующую небесную обитель.
1037
ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЕ ПРИМЕЧАНИЯ.
Царица Удача.
«В честь этого божества (Лакшми) в пятый лунный день светлой половины месяца магха (февраль) отмечается любопытный праздник, когда её отождествляют с Сарасвати, супругой Брахмы и богиней учения. В своем трактате о праздниках Рагхунандана, великий авторитет современности, упоминает, ссылаясь на труд под названием „Самватсара-сандипа“, что в первой половине этого дня надлежит поклоняться Лакшми с цветами, благовониями, рисом и водой; что следует воздать должные почести чернильнице и тростниковому перу, и в этот день ничего не писать. Уилсон в своем эссе „О религиозных праздниках индусов“ (соч., т. II, стр. 188 и след.) добавляет, что утром второго февраля все перья, чернильницы и книги, если они не слишком многочисленны и громоздки, собирают вместе, перья или тростинки очищают, чернильницы отмывают, а книги, завернутые в новую ткань, раскладывают на помосте или простыне и посыпают цветами и побегами молодого ячменя, и что приносить в дар можно лишь белые цветы. После совершения необходимых обрядов… все члены семьи собираются и совершают поклоны; книгам, перьям и чернилам предоставляется полный отдых; а если крайняя необходимость потребует письменного сообщения в день, посвященный божеству учености, оно делается мелом или углем на черной или белой доске».
«Энциклопедия Чемберса». Лакшми.
Индра.
«Индусский Юпитер, или Юпитер-Громовержец, глава второстепенных божеств. Он правит сваргой, или раем, и является в особенности богом атмосферы и ветров. Он также правитель восточной четверти неба. Как главу божеств его называют Девапати, Девадева, Сурапати и т. д.; как владыку атмосферы — Диваспати; как владыку восьми Васу, или полубогов (Огня и пр.) — Васава; как разрушителя городов — Пурандара, Пуранда; как владыку ста жертвоприношений (совершение ста ашвамедх возводит жертвователя в ранг Индры) — Шатакрату, Шатамакха; как тысячеокого — Сахасракша; как мужа Шачи — Шачипати. Его жену зовут Шачи, Индрани, Сакрани, Магхони, Индрашакти, Пуломаджа и Пауломи. Его сын — Джаянта. Его сад утех, или елисейские поля, — Нандана; его город — Амаравати; его дворец — Вайджаянта; его конь — Уччайхшравас; его слон — Айравата; его колесничий — Матали».
«Англо-санскритский словарь» профессора М. Уильямса. Индра.
Вишну.
«Второе лицо индуистской триады и самое прославленное и популярное из всех индийских божеств. Он является олицетворением охранительной силы и воплощался в девяти различных формах ради спасения человечества в различных бедствиях. Считается, что до сотворения вселенной и после её временного уничтожения он спит на водах, плывя на змее Шеше, и тогда отождествляется с Нараяной. Согласно преданию, Брахма-творец в это время рождается из лотоса, вырастающего из его пупа, пока он так спит…
Десять его аватар, или воплощений, таковы:»
«1. Матсья, или Рыба. В этой аватаре Вишну спустился на землю в облике рыбы, чтобы спасти благочестивого царя Сатьяврату, который вместе с семью риши и их женами укрылся в ковчеге, спасаясь от потопа, уничтожившего тогда землю. 2. Курма, или Черепаха. В этом облике он сошел на землю в виде черепахи с целью вернуть человеку некоторые из благ, утраченных во время потопа. Для этого он расположился на дне океана и позволил установить на свою спину вершину великой горы Мандара, послужившую твердой осью, на которой боги и демоны — обернув вокруг горы змея Васуки вместо верва — пахтали воды для обретения амриты, или нектара, и четырнадцати других священных вещей. 3. Вараха, или Вепрь. В этом облике он сошел на землю в виде вепря, чтобы спасти мир от власти демона по имени «Золотоглазый», Хираньякша. Этот демон захватил землю и унес ее с собой в океанские пучины. Вишну погрузился в бездну и после битвы, длившейся тысячу лет, сразил чудовище. 4. Нарасимха, или Человеколев. В этом чудовищном обличье существа, получеловека-полульва, Вишну избавил землю от тирании дерзкого демона по имени Хираньякашипу. 5. Вамана, или Карлик. Эта аватара явилась во вторую эпоху индусов, Трета-югу, тогда как четыре предыдущие, как считается, произошли в первую, или Сатья-югу; целью этой аватары было хитростью лишить Бали власти над тремя мирами. Приняв облик жалкого карлика, он предстал перед царем и просил в дар столько земли, сколько сможет отмерить тремя шагами. Просьба была исполнена; и Вишну, немедленно увеличившись в размерах, пока не заполнил собой весь мир, двумя шагами лишил Бали неба и земли, но, принимая во внимание некоторые его заслуги, оставил в его владении Паталу. 6. Парашурама. 7. Рамчандра. 8. Кришна, или, согласно некоторым источникам, Баларама. 9. Будда. В этой аватаре Вишну сошел на землю в облике мудреца с целью проведения реформ в религии браминов и, в особенности, чтобы отучить их от склонности к жертвоприношениям животных. Многие индусы не признают это воплощением их любимого бога. 10. Калки, или Белый конь. Это еще предстоит. Вишну, восседающий на белом коне, с обнаженным кривым мечом, сверкающим, подобно комете, согласно пророчеству, завершит нынешнюю эпоху, а именно четвертую, или Кали-югу, уничтожив мир, а затем обновит творение эпохой чистоты».
Словарь Вильямса.
Вишну.
Шива.
«Знаменитый индуистский бог, Разрушитель мироздания и, следовательно, самый грозный в индуистской триаде. Он также олицетворяет воспроизводство, поскольку индуистская философия исключает идею полного уничтожения без последующего возрождения. Поэтому его иногда путают с Брахмой, творцом, или первым лицом Триады. Он является верховным богом тантриков, или последователей книг, называемых Тантрами. Его почитателей называют шиваитами, и хотя они не столь многочисленны, как вайшнавы, они возносят своего бога на высшее место в небесах и объединяют в нем многие атрибуты, по праву принадлежащие другим божествам. Согласно им, Шива — это Время, Правосудие, Огонь, Вода, Солнце, Разрушитель и Творец. Как божество, ведающее порождением, его символом является лингам, или фаллос — прообраз, вероятно, фаллических эмблем Египта и Греции. Как бог порождения и правосудия, каковую последнюю ипостась он разделяет с богом Ямой, он изображается верхом на белом быке. Его собственный цвет, как и цвет быка, обычно белый, что, вероятно, указывает на непорочную чистоту Правосудия.
Горло его темно-синего цвета; волосы светло-рыжие, густо сплетенные и собранные над головой, подобно волосам аскета. Иногда его видят с двумя руками, иногда — с четырьмя, восемью или десятью, и с пятью ликами. У него три глаза, один из которых расположен посреди лба и направлен вверх и вниз. Говорят, что они означают его видение трех делений времени: прошлого, настоящего и будущего. В руке он держит трезубец, что, по словам одних, указывает на его связь с водой, или, согласно другим, демонстрирует, что в нем сочетаются три великих ипостаси Творца, Разрушителя и Возродителя. Его чресла обернуты тигриной шкурой. В ипостаси Времени он не только властвует над его угасанием, но и ведает его астрономическим распорядком. Полумесяц на его лбу указывает на измерение времени по фазам луны; змея служит ему ожерельем, знаменуя измерение времени годами, а второе ожерелье из человеческих черепов отмечает течение и круговорот веков, а также угасание и смену человеческих поколений. Его часто изображают полностью покрытым змеями, которые являются символами бессмертия. Они вплетены в его волосы, обвивают шею, запястья, талию, руки и ноги; они служат кольцами на пальцах и серьгами в ушах, являясь его неизменными спутниками. У Шивы более тысячи имен, которые подробно перечислены в шестьдесят девятой главе «Шива-пураны».
—
Словарь
Вильямса,
Шива.
Апсары.
«Первоначально эти божества, по-видимому, были олицетворениями испарений, которые притягиваются солнцем и превращаются в туман или облака: именно так можно истолковать их сущность в тех немногих гимнах Ригведы, где они упоминаются. В более поздний период, когда Гандхарва Ригведы, олицетворяющий там прежде всего солнечный огонь, распространился на огонь молнии, лунные лучи и другие атрибуты стихийной небесной жизни, а также на относящиеся к ней благочестивые деяния, апсары становятся божествами, представляющими явления или объекты как физического, так и этического толка, тесно связанные с этой жизнью; так, в Яджурведе солнечные лучи именуются апсарами, связанными с Гандхарвой, который есть Солнце; растения называются апсарами, связанными с Гандхарвой-Огнем; созвездия — это апсары Гандхарвы-Луны; воды — апсары Гандхарвы-Ветра и т. д. и т. п. …В последнюю мифологическую эпоху, когда от стихийной природы гандхарвов осталось лишь то, что они стали музыкантами в раю Индры, апсары появляются среди прочих второстепенных божеств, разделяющих веселую жизнь небес Индры, как жены гандхарвов, но чаще как жены вольного нрава, и потому они обещаны также в награду героям, павшим в бою, когда те будут приняты в раю Индры; и если в Ригведе они помогают Соме изливать свои потоки, то в эпической литературе они спускаются на землю лишь для того, чтобы поколебать добродетель кающихся мудрецов и лишить их силы, которую те иначе обрели бы путем непрестанной аскезы».
—
Санскритский словарь
Гольдштюкера.
Воплощение Вишну в образе Рамы.
«Здесь описывается одна из аватар, нисхождений или проявлений Вишну в зримом облике. Слово аватара буквально означает нисхождение. Аватара, о которой здесь идет речь, та, в которой, согласно индийским преданиям, Вишну нисшел
…и явившийся на землю в телесном облике Рамы, героя «Рамаяны», является седьмой в ряду индийских аватар. Об этих аватарах уже было сказано немало, и по причине недостаточного знания идей и учений Индии их сравнивали с возвышенным догматом о христианском Воплощении. Это одна из самых грубых ошибок, порожденных незнанием идей и верований народа. Между индийскими аватарами и христианским Воплощением пролегает столь огромная разница, что невозможно найти ни одной разумной аналогии, способной их сблизить. Идея аватар неразрывно связана с идеей Тримурти; связующим звеном между этими двумя понятиями является общее для них сущностное представление — представление о Вишну. Что же такое Тримурти? Я уже говорил, что она состоит из трех богов: Брахмы (мужского рода), Вишну — бога аватар — и Шивы. Эти три бога, которые в своем первоначальном и простейшем выражении суть лишь три космогонических олицетворения, три силы или мощи природы, — эти боги, повторяю, согласно индийским учениям, пребывают совершенно вне истинного Бога Индии, или Брахмана среднего рода. Брахман одинок, неизменен посреди творения: все исходит из него, он всеобъемлющ, но остается чуждым всему; он есть Бытие и отрицание существ. Брахману никогда не поклоняются; к неопределенному Бытию никогда не взывают; он недоступен ни молитвам, ни деяниям человека; человечество, как и природа, ему чуждо. Вне Брахмана возвышается Тримурти, то есть Брахма (мужского рода) — созидающая сила, Вишну — охраняющая сила, и Шива — сила разрушающая; теогония здесь начинается одновременно с космогонией. Три божества Тримурти управляют явлениями вселенной и влияют на всю природу. Сам по себе истинный Бог Индии лишен власти; действительная, эффективная сила приписывается лишь трем божествам, существующим вне его. Брахма, Вишну и Шива, обладая отчасти противоречивыми качествами и исключающими друг друга атрибутами, не имеют иного согласия или гармонии, кроме тех, что проистекают из самой природы вещей и находятся вне их собственных помыслов. Такова индийская Тримурти. Какая безмерная разница между этой триадой и дивной Троицей христианства! Здесь — лишь единый Бог, Который все сотворил, обо всем промышляет и всем правит. Он пребывает в трех Лицах, равных друг другу и неразрывно соединенных в единой бесконечной и вечной субстанции. Отец олицетворяет предвечную мысль и созидающую силу, Сын — бесконечную любовь, Святой Дух — всеобщее освящение. Сей единый и триединый Бог завершает всемогущей силой великое дело творения, которое, выйдя из Его рук, движется в послушании данным Им законам, управляемое в определенном порядке Его бесконечным провидением.
— Безмерная разница между индийской Тримурти и христианской Троицей обнаруживается вновь между аватарами Вишну и Воплощением Христа. Аватара совершалась совершенно вне Существа, которое в Индии почитается истинным Богом. Явление божества, по существу своему космогонического, производило по большей части лишь материальные и космогонические чудеса. То оно принимает облик гигантской черепахи, удерживающей гору Мандара от погружения в океан, то облик рыбы, что поднимает со дна морского утраченную Веду и спасает человечество от вод. Когда эти аватары не носят космогонического характера, они заключаются в неком покровительстве, оказываемом
…людей или богов; эта защита не является ни всеобщей, ни постоянной. Сама манера осуществления аватары соответствует ее материальной природе, как, например, таинственный сосуд и магический напиток, с помощью которых происходит аватара, о которой здесь идет речь. Какие формы принимает Вишну в своих нисхождениях? Это простые формы жизни: он становится черепахой, вепрем, рыбой, но он не обязан принимать форму разума и свободы, то есть форму человека. В аватарах Вишну обнаруживается отпечаток пантеистических идей, которые всегда в той или иной степени преобладали в Индии. Приносит ли аватара постоянный и окончательный результат в мир? Отнюдь нет. Она возобновляется при каждой катастрофе, будь то природной или человеческой, и последствия ее лишь преходящи… Подводя итог, можно сказать, что индийская аватара осуществляется вне истинного Бога Индии, Брахмы; у нее лишь космогоническая или историческая миссия, которая не является ни долговечной, ни решающей; она совершается с помощью странных чудес и магических превращений; она может принимать любые формы жизни без разбора; она может повторяться бесконечно. Теперь же, если сравнить всю эту индийскую идею, почерпнутую из первобытной традиции, с Воплощением Христа, станет очевидно, что между ними существует непримиримое различие. Согласно доктринам христианства, Предвечное Слово, Бесконечная Любовь, Сын Божий и равный Ему, облекся в человеческое тело и, родившись человеком, совершил своим божественным актом великое чудо духовного искупления человека. Его пришествие имело единственной целью вернуть заблудшее и потерянное человечество к Нему; когда же этот труд завершен и божественный союз людей с Богом восстановлен, искупление становится полным и пребывает вечным.
«Поверхностное изучение Индии породило в прошлом веке множество ошибочных идей, множество воображаемых и ложных параллелей между христианством и брахманской религией. Более глубокое знание индийской цивилизации и религии, а также филологические исследования, расширенные и направляемые более верными принципами, одно за другим рассеяли все эти заблуждения. Атрибуты христианского Бога, которые из-за интеллектуальной ошибки — одной из тех, что Вико приписывает тщеславию ученых — были перенесены на Вишну, благодаря более вдохновенной философии были возвращены христианству; и результат сопоставления двух религий, одной — неподвижной и бессильной, другой — распространяющейся со всей присущей ей силой и энергией, в дальнейшем показал, что между этими двумя принципами существует различие, истинное противопоставление».
— Горрезио.
Куша и Лава.
Поскольку история изгнания Ситы и последующего рождения в обители Вальмики Куши и Лавы, рапсодов «Рамаяны», тесно связана с рассказом во вступительных песнях произведения Вальмики о сочинении поэмы, я надеюсь, мне простят то, что я извлекаю ее из моего чернового перевода «Рагхуванши» Калидасы, лишь части которого были представлены публике.
«За днем шел день, и в муже росла надежда,
Когда взирал он с любовью в томные очи Ситы:
С тревожной заботой приметил он бледность ее щек
И нежно просил ее поведать о всех своих желаниях.
— Вновь я желала бы видеть, — воскликнула госпожа, —
Священные рощи, что высятся на берегах Ганги,
— Где вечно свежа и зелена священная трава,
— И где виден скот, пасущийся на рисовых полях:
— Там я хотела бы немного отдохнуть, там, где когда-то бродила,
— Связанная узами нежной дружбы с каждой из дев-отшельниц.
И Рама улыбнулся своей жене и поклялся,
Дав множество нежных обетов, исполнить её просьбу.
Случилось так, что однажды вечером с высокого места
Он созерцал Айодхью, раскинувшуюся у его ног:
С гордостью он взирал на царскую дорогу,
Вдоль которой тянулись нарядные лавки, выставлявшие свои блестящие товары;
Он смотрел на серебряные волны Сарджу, что несли
Легкие ладьи, летящие под парусом и на веслах;
Он видел сады, лежавшие подле города,
Полные радостных горожан и играющих мальчишек.
Тогда грудь монарха переполнилась восторгом,
И сердце его ликовало при виде этой счастливой картины.
Он повернулся к Бхадре, стоявшему рядом с ним, —
К тому, на чьи тайные вести полагался царь, —
И велел ему поведать, что люди говорят и думают
Обо всех тех подвигах, что совершила его десница.
Лазутчик безмолвствовал, но, когда расспросы продолжились,
Так заговорил он, послушный воле своего господина:
— За все твои деяния, совершенные в мире и в бою,
— Народ славит тебя, о царь, за исключением одного:
— Лишь этот поступок за всю твою жизнь они порицают —
— То, что ты принял обратно в дом её, свою похищенную супругу.
Словно железо, поддающееся удару железа,
Поник Рама, сраженный этими горестными словами.
В груди его, где соперничали любовь и страх за царство,
Все металось, подобно быстрым качелям, из стороны в сторону.
Должен ли он пренебречь этим слухом, пятнающим его жизнь,
Или изгнать её, свою дорогую и непорочную жену?
Но суровый Долг не оставил выбора между
Его честью, поставленной под удар, и его любимой царицей.
Призванные к нему братья плакали, видя
Следы муки на его изменившемся лице.
Больше не сияющий и не величественный, как прежде,
Он так обратился к ним, когда повествование было окончено:
— Увы, братья мои, жизнь моя пятнает
— Славу тех, кого породило само Солнце:
— Подобно тому как дождь, излившийся из тяжелой тучи,
— Оставляет след на полированной глади зеркала.
— Как слон, который ненавидит привязь
— И крепкую цепь, которую он не в силах разорвать,
— Я не могу выносить этот ропот со всех сторон,
— Что растекается, словно масло по движущейся воде.
— Я оставлю дочь царя Видехи
— И прекрасный плод, что вскоре должен от неё родиться,
— Как некогда, послушный воле моего отца, я покинул державу, омываемую морями. Моя царица добра и непорочна; но бремя поношений, насмешек и позора нести тяжко. Люди винят чистую Луну за померкший луч, когда черная тень отнимает свет. И, о братья мои, если вы желаете, чтобы Рама жил долго, свободный от сего упрека, пусть ваша жалость не тщится обуздать твердое и печальное намерение его непреклонной души.
Так молвил Рама. Скорбящие братья выслушали его суровую решимость, не промолвив ни слова в ответ; ибо никто из них не дерзнул возвысить голос, чтобы оспорить его волю, — и похвалить её они не могли.
— Любимый брат, —
так воззвал монарх
к своему дорогому Лакшмане, которого он отозвал в сторону. —
Лакшмана, не знавший иной воли, кроме воли того, чьи героические деяния были ведомы всему миру:
— Моя царица сказала мне, что жаждет бродить под сенью рощи святого Вальмики. Взойди же на колесницу, увези мою госпожу; расскажи всё и оставь её там, в лесу.
Подали колесницу, и кроткая госпожа улыбнулась, ибо радостная весть обманула её доверчивое сердце. Она взошла; Сумантра держал вожжи, и скакуны понеслись вперед по равнинам.
Она видела зеленые поля, облаченные во всю их красу, и в любящем сердце благодарила мужа.
Увы! Обманутая царица! Она и не ведала, как переменился тот, кого она считала столь верным; как тот, кого она почитала подобно Небесному Древу, мог в мгновение ока стать столь беспощадным.
Правый глаз её затрепетал — дурное предзнаменование, сулившее вечную разлуку с тем, кого она так любила; оно открыло опечаленному сердцу госпожи то горе, что Лакшмана в любви своей скрывал.
Побледнел цвет её прекрасного лица — подобно тому как вянут цветы лотоса, — устрашенного этим знаком.
— О, пусть это знамение, —
была её безмолвная молитва, —
не принесет горя ни Раме, ни его братьям!
Когда Лакшмана, верный брату, приготовился оставить её в далеком лесу, святая Ганга, текущая по пути, воздела все свои руки-волны, умоляя его остановиться.
Наконец, рыдая и обливаясь жгучими слезами, катившимися по его печальному лицу, он открыл повеление царя; словно огромная туча в злосчастный час,
Из тяжкого чрева туч изливается каменный дождь.
Она услышала, лишилась чувств и пала на землю,
Пала на то лоно, из которого явилась на свет.
Подобно тому как лиана лежит поверженной в пыли, когда бушует неистовая буря,
Так и она, сраженная ужасом, опустилась на землю,
И все её драгоценности, подобно цветам, рассыпались вокруг.
Но Земля, её мать, сомкнула свою каменную грудь
И, полная сомнений, отказала дочери в покое.
Она не могла и помыслить, что глава рода Рагху
Мог так опозорить свою дорогую невинную жену.
Долго лежала госпожа, оглушённая и бесчувственная,
Не ощущая горя, ибо сознание покинуло её.
Но кроткий Лакшмана с братской заботой
Вернул ей чувства, а с ними — и отчаяние.
Но ни обиды, ни стыд, ни горе не могли исторгнуть
Ни единого гневного слова в адрес её супруга-царя:
Лишь на саму себя возлагала она вину
За слёзы и вздохи, что не унимались.
Лакшмана нежно старался унять её муку;
Он указал путь к роще святого Вальмики
И молил о прощении за ту долю зла,
Что причинил он, повинуясь воле брата.
— О, живи долго и счастливо, дорогой брат! — воскликнула она. — Мне должно хвалить тебя, а не прощать:
Исполнение его воли должно быть твоей высшей честью,
Как Вишну всегда повинуется воле Индры.
Возвращайся, дорогой брат: каждой царственной даме
Передай благословение от имени бедной Ситы
И проси их по любви своей милостиво пожалеть
Её потомство ради его отца.
И передай моё послание в уши монарха,
Последние, самые последние мои слова, что он услышит:
— Скажи, достойно ли было твоего благородного рода
Так легко предать позору свою невинную царицу?
Из-за пустых сплетен отвергнуть верную невесту,
Чью неизменную правду испытал карающий огонь?
Или же я могу надеяться, что душа твоя противилась,
И лишь голос твой предписал моё изгнание?
Надеяться, что ни забота не могла отвратить, ни любовь — удержать
Удар молнии, павший на меня сегодня?
Что грехи, совершенные в ушедшей жизни,
Обрушили это зло на мою повинную голову?
Не думай, что я дорожу теперь своей вдовьей жизнью,
Никчёмной для той, что была когда-то женой Рамы.
Я живу лишь потому, что надеюсь увидеть
Дорогое, милое дитя, что будет подобно тебе.
И тогда мой труд покаяния будет завершён,
Взор устремив на палящее солнце, она промолвила:
— Пусть грядущая жизнь вернет мне моего дорогого супруга, чтобы больше никогда его не терять.
И Лакшмана поклялся передать каждое её слово,
Затем повернулся, чтобы уйти, и простился с царицей.
Оставшись одна со своими горестями, она испустила жалобные крики,
Подобные стону забиваемого ягненка, что бьется в предсмертных муках.
Почтенный мудрец, вышедший из своей обители
За священной травой и дровами для жертвенного огня,
Услышал её громкие вопли, огласившие эхом лес,
И, поспешив на зов, предстал перед страдалицей.
Перед мудрецом склонилась госпожа,
Утерла свои бедные глаза и попыталась унять скорбь.
Благословив её надежды, непорочный муж
Серебристым голосом начал свою утешительную речь:
— О царица, ты — первейшая среди верных жен;
И разве могу я ныне не оплакивать твои горести?
Отдохни в этой священной роще и не ведай страха там,
Где даже пугливые лани живут в безопасности.
Здесь твои дети благополучно увидят свет
И приобщатся к каждому священному обряду.
Здесь, подле обителей отшельников, ты омоешь
Своё тело в смывающих грех волнах Тамсы
И на её островах, в молитвах и поклонении, обретешь
Сладостный душевный покой и отдых от забот и боли.
Каждая дева-отшельница своим нежным, мягким голосом
Утешит твою печаль и велит твоему сердцу радоваться:
Твой подол плодами и первыми цветами наполнит
И предложит зерно, что растет для нас само собой.
И здесь, в легких трудах, твоим делом будет
Бережно поливать каждое молодое деревце
И познавать, как сладка радость материнства,
Прежде чем твой любимый сын прильнет к твоей груди…
В ту самую ночь изгнанная Сита родила
Двух царственных детей, божественно прекрасных…
Святой Вальмики с радостью друга
Совершил над детьми Ситы каждый священный обряд.
Куша и Лава — такие имена они носили —
Еще в детстве постигли всю мудрость Вед;
А затем певец, дабы взрастить их певчие души,
Научил их петь свои бессмертные строки.
И дети так сладко воспевали деяния Рамы,
Что сердце Ситы забыло свою самую горькую муку…
Дети Ситы по велению святого
Пели «Рамаяну», странствуя по стране.
Могла ли славная поэма не пленить
Каждое сердце, каждый слух, внимавший напеву!
Столь сладок был голос каждого певца, воспевавшего
Раму, бессмертного в сказаниях Вальмики.
Сам Рама среди изумленной толпы
Приметил их прекрасный облик и полюбил благородную песнь,
А вельможи стояли вокруг, недвижные и плачущие,
Словно росистый лес безветренным утром.
На двух певцов взирал весь народ,
Восхвалял их красоту и дивился ей;
Ибо каждый в толпе мог различить
Образ самого Рамы в каждом юном лице.
Тогда заговорил сам царь и велел им сказать,
Кто их учитель, чья это дивная песнь.
Едва он узрел Вальмики, могучего святого,
Как склонил голову в почтительном благоговении.
— Это твои дети, —
воскликнул святой, —
— вспомни
свою дорогую Ситу, чистую и верную во всем.
— О святой отец, —
так отвечал царь, —
— преданная госпожа была испытана огнем;
но гнусные и столь успешные козни демона
посеяли тень подозрения в сердцах моего народа.
Дозволь же душам их более не сомневаться в её чистоте
и так верни мне мою Ситу и её сыновей.
«Рагхуванша», песни XIV, XV.
Парашурама, стр. 87.
— Он трижды семь раз очищал землю от касты кшатриев и наполнил их кровью пять великих озер Саманты, из которых приносил возлияния роду Бхригу. Совершив торжественное жертвоприношение царю богов, Парашурама поднес землю служащим жрецам. Отдав землю Кашьяпе, герой неизмеримой доблести удалился на гору Махендра, где пребывает и поныне; так возникла вражда между ним и родом кшатриев, и таким образом вся земля была покорена Парашурамой.
Истребление кшатриев Парашурамой было спровоцировано жестокостью самих кшатриев.
«Очерки из немецкой мастерской»,
т. II, стр. 334.
Сцена, в которой он появляется, вероятно, является интерполяцией, сделанной ради того, чтобы он провозгласил Раму воплощением Вишну.
— Господин фон Шлегель часто замечал мне, —
говорит Лассен, —
— что без ущерба для связности рассказа можно было бы опустить все те главы [«Рамаяны»], в которых Рама рассматривается как воплощение Вишну. В самом деле, там, где описывается воплощение Вишну в образе четырех сыновей Дашаратхи, великое жертвоприношение уже закончено, и все жрецы получили вознаграждение по его завершении, когда начинается новое жертвоприношение, на котором являются боги, затем удаляются и лишь тогда впервые предлагают Вишну воплотиться.
«Если бы это было изначальным обстоятельством сказания, боги, безусловно, обсудили бы этот вопрос раньше, и празднование жертвоприношения продолжалось бы без помех».
Лассен, Indische Alterthumskunde, т. I, с. 489.
Яма, страница 68.
Сын Вивасвата = Йима, сын Вивахванта, Джамшид поздних персов.
Судьба, страница 68.
«Представление о судьбе в Индии отличалось от того, что господствовало в Греции. В Греции судьба была таинственной, неумолимой силой, которая правила людьми и человеческими событиями и от которой невозможно было спастись. В Индии же Судьба была скорее неизбежным следствием поступков, совершенных в рождениях, предшествующих нынешнему состоянию существования, и, следовательно, была связана с учением о метемпсихозе. Несчастье по большей части было наказанием, искуплением древних провинностей, еще не вполне исчерпанных».
Горрезио.
Вишвамитра, страница 76.
«Несмотря на свое царское происхождение, Вишвамитра завоевал для себя и своей семьи привилегии брахмана. Он стал брахманом и тем самым нарушил все кастовые правила. Брахманы не могут отрицать этот факт, поскольку он составляет один из главных предметов их легендарных поэм. Но они не жалели сил, чтобы представить усилия Вишвамитры в его борьбе за достоинство брахмана столь сверхчеловеческими, чтобы ни у кого не возникло искушения последовать его примеру. В Ведах нет упоминаний об этих чудовищных епитимьях; там борьба между Вишвамитрой, предводителем кушиков или бхаратов, и брахманом Васиштхой, предводителем облаченных в белое тритсу, представлена как борьба двух соперников за место пурохиты, или главного жреца и министра при дворе царя Судаса, сына Пиджаваны».
Chips from a German Workshop, т. II, с. 336.
Домашние боги, страница 102.
«Считается, что ни один дом не обходится без своего божества-покровителя, однако представление, связываемое с этим образом, ныне весьма далеко от точности. Божество, являющееся объектом наследственного и семейного почитания, — куладевата, — это всегда один из главных персонажей индуистской мифологии, такой как Шива, Вишну или Дурга; однако грихадевата редко носит какое-либо отчетливое имя. В Бенгалии домашним богом иногда служит камень шалаграма, иногда растение туласи, иногда корзина с небольшим количеством риса, а иногда кувшин с водой — любому из этих предметов ежедневно возносится краткое поклонение, чаще всего женщинами семьи. Иногда эту роль исполняют маленькие изображения Лакшми или Чанди, а если в доме появляется змея, ее почитают как хранителя жилища. В целом же, в прежние времена домашние божества рассматривались как невидимые духи зла, призраки и гоблины, которые витали повсюду и считали определенные места своими. Им приносили жертвы под открытым небом, рассыпая немного риса с краткой формулой в конце всех церемоний, дабы задобрить их.
«Домашние боги более соответствуют genii locorum, нежели ларам или пенатам древности».
Г. Г. Уилсон.
Стр. 107.
Шайвья, царь, коим полнилась воля земли,
Слово ястребу дал в стародавние дни.
Ниже следует вольный пересказ этой древнейшей истории, не единожды встречающейся в «Махабхарате»:
Голубка-просительница.
Преследуемая ястребом, прилетела голубка
С усталым и изнуренным крылом,
И опустилась на руку
Могучему царю Каши.
Монарх пригладил ее взъерошенные перья,
Прижал к своей груди
И воскликнул:
— Пусть страх не тревожит тебя здесь,
Отдыхай, милое дитя яйца, отдыхай!
Прекрасное царство Каши богато и обширно,
Радует золотой жатвой,
Но я скорее откажусь от всего, что имею,
Чем предам своего гостя.
Но, жаждая своей наполовину добытой добычи,
Ястреб следовал по пятам
И с диким криком и алчущим взором
Ринулся вниз по ветру:
— Эта птица, — вскричал он, — моя сужденная добыча,
Не тебе ее укрывать:
Она моя по праву и по изнурительному полету
Над холмами, долами и полями.
Голод и жажда тяжко гнетут меня,
И я обессилел от трудов:
Тебе не должно чинить преграды хищной птице,
Что требует свою законную добычу.
Говорят, ты славный царь,
И правосудие — твоя забота:
Так правь же справедливо в своих владениях
И не обкрадывай птиц небесных.
Тогда воскликнул царь:
— Корова или олень
Тотчас будут закланы для тебя,
Или пусть баран, или нежный агнец
Будет убит, чтобы ты насытился.
Моя клятва велит мне не предавать
Мою маленькую, дважды рожденную гостью:
Смотри, как она прильнула трепещущими крыльями
К груди своего защитника.
— Ни плоти ягнят, — ответил ястреб, —
Ни крови оленей мне не нужно;
Сокол любит питаться голубями,
И таков закон Небес.
Но если привязанность к голубке
— Коль в сердце жалость родилась,
Пусть плоть твоя утробу мне насытит,
Чтоб чаша перевесила ту птицу.
Он сбоку плоть свою срезал
И бросил на весы,
А женский плач взмыл в небеса
В стенаниях и воплях.
Кромсал он плоть с боков и рук,
С груди, спины и бёдер,
Но выше малого голубца
Царская чаша висела.
Он груды плоти на весы сложил,
С жилами, кровью и кожей,
И когда осталась лишь кость одна,
Он сам на чашу лёг.
Тогда громом глас раздался в вышине;
И небо стало чёрным, словно ночь;
И в лихорадке вздрогнула земля,
Узрев сие чудесное виденье.
Блаженные боги из всех сфер,
Ведомые Индрой, явились:
В то время как барабан, флейта, раковина и лютня
Небеса наполняли музыкой.
Они дождём бессмертные венки роняли,
Сплетённые дланями небожителей,
И мягко на чело его лили
Чистую Амриту, божественный напиток.
Тогда Бог и Серафим, Бард и Нимфа
Свои небесные гласа возвысили,
И сонм ликующий в плясках и песнях
Славного монарха превозносил.
Его на златую колесницу возвели,
Сверкавшую обилием камней;
Затем быстро в воздухе они пронеслись
И умчали его с собою домой.
Так властитель Каши деяньем благородным
Обрёл небеса и бессмертную славу:
И коль слабые ищут защиты
У тебя, поступай так же.
Сцены из «Рамаяны» и др.
Стр. 108.
Обряды, сопровождавшие освящение царя (Абхикшепа, букв. «Окропление»), подробно описаны в Словаре Гольдштюкера, из которого приводится следующий отрывок:
— Образец церемонии инаугурации, как она практиковалась в эпический период, вероятно, можно узнать в истории инаугурации Рамы, изложенной в «Рамаяне», и в истории инаугурации Юдхиштхиры, описанной в «Махабхарате». Ни одна из этих церемоний не описана в данных поэмах
…со всеми подробностями ведийского обряда, приведенными в «Айтерейя-брахмане»; но упоминание о том, что помазание Рамы на царство совершили Васиштха и другие брахманы подобно тому, как Васу совершили его над Индрой… и замечание, встречающееся в некоторых отрывках, что некий обряд помазания был исполнен «согласно священному правилу»… позволяют сделать вывод о том, что церемония, как предполагалось, прошла в соответствии с ведийскими предписаниями.
Поскольку помазание Рамы замышлялось и необходимые приготовления к нему велись еще при жизни его отца Дашаратхи, но сама церемония из-за интриг его мачехи Кайкейи состоялась не тогда, а четырнадцать лет спустя, после смерти Дашаратхи, описание подготовительных обрядов приводится как в «Айодхья-канде» (книга II), так и в «Юддха-канде» (книга VI) «Рамаяны», однако описание полной церемонии содержится только в последней книге. Согласно «Айодхья-канде», в день, предшествующий предполагаемому помазанию, Рама и его жена Сита соблюдали пост, а ночью они совершили этот предварительный обряд: Рама, совершив омовение, приблизился к идолу Нараяны, взял чашу топленого масла, как предписывает религиозный закон, совершил возлияние в разожженный огонь и выпил остаток, пожелав того, что было угодно его сердцу. Затем, устремив мысли к божеству, он, безмолвный и спокойный, лег вместе с Ситой на ложе из травы куша, разостланное перед алтарем Вишну, и пребывал там до последней стражи ночи, когда он проснулся и приказал подготовить дворец к торжеству. На рассвете, когда голоса бардов напомнили ему о времени, он совершил обычную утреннюю молитву и восславил божество. Тем временем город Айодхья принял праздничный вид, и принадлежности для помазания были расставлены… золотые кувшины для воды, украшенный трон, колесница, покрытая великолепной тигровой шкурой, вода, взятая из слияния Ганги и Джамны, а также из других священных рек, водоемов, колодцев, озер и из всех океанов, мед, простокваша, топленое масло, поджаренное зерно, трава куша, цветы, молоко; кроме того, восемь прекрасных дев и великолепный яростный слон, золотые и серебряные сосуды, наполненные водой и укрытые ветвями удумбары и различными цветами лотоса, а также белое украшенное драгоценными камнями чаури, белый великолепный зонт, белый бык, белый конь, всевозможные музыкальные инструменты и барды… В предыдущей главе… упоминаются два белых чаури вместо одного и всякого рода семена, благовония и драгоценности, кривой меч, лук, носилки, золотая ваза и пылающий огонь, а среди живых участников шествия, вместо бардов — нарядные куртизанки, и, помимо восьми дев — знатоки богословия, брахманы, коровы и чистые виды диких зверей и птиц, старейшины города и сельские жители, а также горожане со своей свитой».
Стр. 109.
Затем с царскими жрецами они
Заняли свои места в длинном ряду.
Вожди дваждырожденных, с ревностным усердием,
Подготовили то, что требовалось для обряда.
«Теперь о должности пурохиты (домашнего жреца). Боги не вкушают пищу, предложенную царем, у которого нет домашнего жреца (пурохиты). Посему царь, даже когда (не) намеревается принести жертву, должен назначить брахмана на должность домашнего жреца».
«Айтерейя-брахмана» Хауга. Т. II. С. 528.
Страница 110.
Там у ворот кричали сарасы.
Сарас, или индийский журавль, — величественная птица, которую легко одомашнить; он быстро становится стражем дома и сада своего хозяина.
К сожалению, вскоре он превращается в обременительного и даже опасного подопечного, нападающего на незнакомцев длинным клювом и мощными крыльями и с неумолимой свирепостью враждующего прежде всего с
«малой пехотой».
Страница 120.
Мои матери или мой родитель-царь.
Всех жен царя, своего отца, Рама почитает и называет своими матерями.
Страница 125.
Те благословения, что в ликовании боги
Излили, когда Вритра был повержен.
«Мифология рассматривает Вритру как демона или асура, непримиримого врага Индры, но это не то первоначальное значение, что заключено в имени Вритры. В гимнах Вед Вритра предстает густым темным облаком, которое Индра, бог небесного свода, атакует и рассеивает своей молнией».
Горрезио.
«В том разряде гимнов Ригведы, которые есть основания считать древнейшей частью ведийской поэзии, образ Индры — это образ могущественного правителя небесного свода, а главным его подвигом является победа над демоном Вритрой, символическим олицетворением облака, которое застит ясность неба и удерживает живительный дождь, не давая ему оросить землю. В битвах с Вритрой он поэтому описывается как тот, кто „открывает вместилища вод“, „рассекает облако“ своей „далеко разящей молнией“, „низвергает воды на землю“ и „возвращает солнце небу“. Вследствие этого он — „хранитель небес, земли и тверди“ и бог, „породивший солнце и зарю“».
Энциклопедия Чемберса, Индра.
«На протяжении всех этих гимнов перед нами с неодолимой отчетливостью выступают два образа. С одной стороны — светлый бог небес, столь же благотворный, сколь и непреклонный; с другой — демон ночи и тьмы, столь же лживый и коварный, сколь и злобный… Последний (как указывает его имя Вритра, от var — скрывать) — это прежде всего вор, прячущий дождевые облака… Но миф еще находится в слишком зачаточном состоянии, чтобы допустить те определенные обозначения, которые предстают перед нами в сражениях Зевса с Тифоном и его чудовищным потомством, Аполлона с Пифоном, Беллерофонта с Химерой, Эдипа со Сфинксом, Геракла с Каком, Сигурда с драконом Фафниром; и потому Вритра не только известен под многими именами, но ему противостоит то Индра, то Агни, бог огня, то Трита, Брихаспати или иные божества; вернее же сказать, все это — имена одного и того же бога».
«Мифология арийских народов» Кокса, том II, с. 326.
Страница 125.
И та бесценная трава, чей властный дар
Хранит от бед и от несчастий злых.
— И всё же боле лекарь в ней, чем в том моли,
Что мудрому Улиссу встарь Гермес вручил;
Он Гемонией звал её и мне отдал,
Велев беречь её как высшее из средств
От всяких чар, гнили, заразы иль сырости,
Иль появленья фурий леденящих.
«Комус».
Моли Гомера, которую Дирбах считает мандрагорой, вероятно, представляет собой искажение санскритского слова «мула» — корень.
Страница 136.
Верна старинная присказка: ним
Медовым не омоет ручьем.
Дерево ним, особенно в сезон дождей, издает резкий неприятный запах, напоминающий луковый. Его листья, однако, служат отличной охлаждающей припаркой, а экстракт нима является замечательным средством от кожных заболеваний.
Страница 152.
Кто происходил из рода Нишада.
Следующее повествование о происхождении Нишад взято из «Вишну-пураны» Уилсона, книга I, глава 15.
— Впоследствии муни увидели поднявшееся облако густой пыли и спросили людей, бывших поблизости:
— Что это такое?
И ответили люди:
— Ныне, когда царство осталось без царя, нечестивцы начали захватывать имущество своих ближних. Та огромная пыль, что вы видите, о превосходные муни, поднята толпами сбежавшихся разбойников, которые спешат напасть на свою добычу.
Услышав это, мудрецы посовещались и вместе начали тереть бедро царя (Вены), не оставившего потомства, дабы произвести на свет сына. От бедра, которое так терли, произошло существо цветом подобное обугленному полену, с приплюснутыми чертами лица, как у негра, и карликового роста.
— Что мне делать? — нетерпеливо вскричал он, обращаясь к муни.
— Сядь (нишида), — ответили они. Отсюда и пошло его имя — Нишада. Его потомки, обитатели гор Виндхья, о великий муни, до сих пор зовутся Нишадами и отличаются внешними признаками порочности.
Профессор Уилсон добавляет в своем примечании к этому отрывку:
— В «Матсье» сказано, что так родились отверженные или варварские племена, млеччхи, черные, как коллириум. «Бхагавата» описывает существо карликового роста, с короткими руками и ногами, черное, как ворон, с выступающим подбородком, широким плоским носом, красными глазами и рыжевато-бурыми волосами, чьи потомки стали горцами и лесными жителями. В «Падме» (Бхуми-кханда) содержится схожее описание, где к карликовому росту и черной коже добавляются широкий рот, большие уши и выпуклый живот. Там также уточняется, что его потомство — это нишады, кираты, бхиллы и прочие варвары и млеччхи, живущие в лесах и горах. Эти отрывки подразумевают и не слишком преувеличивают грубую внешность гондов, колов, бхиллов и других нецивилизованных племен, рассеянных по лесам и горам Центральной Индии от Бихара до Кхандеша, которые, вполне вероятно, являются предшественниками нынешних обитателей возделанных частей страны. Они неизменно очень черны, нескладны и малорослы, а их лица имеют выраженный африканский характер.
Ману приводит иное происхождение нишадов, называя их потомством отца-брахмана и матери-шудры. См. «Санскритские тексты» Мьюира, т. I, с. 481.
Стр. 157.
Под мощной сенью фикуса густой,
С мириадами свисающих ветвей.
— Так он советовал, и в чащу леса
Они пошли вдвоем; и там избрали
Смоковницу — не ту, что славится плодами,
Но ту, что и поныне у индийцев,
В Декане ль, в Малабаре ль, распростерла
Столь длинно и широко ветви-руки,
Что те, склонясь, врастают в почву, чтобы
Вкруг матери взошли деревья-дочки —
Колонны тени под высоким сводом,
Где гулко эхо вторит в переходах.
«Потерянный рай», книга IX.
Стр. 161.
Теперь, о Лакшмана, коль дом готов,
Обряд свершить должны мы подобающий.
Обряды, совершаемые в Индии по завершении строительства дома, соответствуют привычному в современной Европе «новоселью».
Стр. 169.
В безумстве воли грешной я желал
Убить слона под покровом ночи.
Представителям царской или воинской касты запрещалось убивать слона иначе как в битве.
От рук твоих не пролилась кровь брахмана.
«Наказание, которое Законы Ману предписывали убийце брахмана, заключалось в клеймении лба знаком безглавого трупа и полном изгнании из общества; это наказание, по-видимому, могло быть заменено штрафом. Таким образом, поэма согласуется с Законами в вопросе об особой вине за убийство брахманов; однако, позволяя отшельнику, не являвшемуся двиджей (дваждырожденным), попасть на небеса, поэма далеко опережает Законы. Юноше в поэме позволено читать Веды и накапливать заслуги как собственными, так и отцовскими благочестивыми деяниями, тогда как исключительные Законы сохраняют все подобные привилегии лишь за двиджами, наделенными священным шнуром».
Миссис Спир, «Жизнь в Древней Индии», с. 107.
Стр. 174. Хвала царям
«Сравните это величественное восхваление царей и царского правления с тем, что говорит Самуил о царе и его власти: „И пересказал Самуил все слова Господа народу, просящему у него царя, и сказал: вот какие будут права царя, который будет царствовать над вами: сыновей ваших он возьмет и приставит к колесницам своим и сделает всадниками своими, и будут они бегать пред колесницами его“».
— И поставит он у себя тысяченачальников и пятидесятников, и заставит их возделывать поля свои, и жать хлеб свой, и делать воинское оружие и снаряжение для колесниц своих.
— И дочерей ваших возьмет в составительницы мазей, в поварихи и в пекарни.
— И поля ваши, и виноградники, и масличные сады ваши лучшие возьмет и отдаст слугам своим.
— И от посевов ваших и из виноградников ваших возьмет десятую часть и отдаст евнухам своим и слугам своим.
— И рабов ваших, и рабынь ваших, и лучших юношей ваших, и ослов ваших возьмет и приставит к своим работам.
— От мелкого скота вашего возьмет десятую часть, и вы сами будете ему рабами.
— И восстенаете в тот день от царя вашего, которого вы избрали себе. 1
Царств
, VIII.
В Индии царская власть была древней и освященной традицией, отчего любая ее перемена казалась делом мятежным и революционным; в Иудее же древней и освященной традицией была теократия, и потому нововведение, призванное заменить ее царем, представлялось полным опасностей.
Горезио.
Страница 176. Шалмали.
Согласно бенгальской редакции, Шалмали, по-видимому, было другим названием Випаши. Шалмали может быть эпитетом, означающим «изобилующая Бомбаксом гептафиллум». Комментатор же делает из этого слова название еще одной реки.
Страница 178. Возвращение Бхараты.
«Описываются два пути от Айодхьи до Раджагрихи, или Гиривраджи. Тот, которым следовали послы, представляется более коротким, и нам не сообщается, почему Бхарата возвращался иной дорогой. Столица кекайев лежала к западу от Випаши. Между нею и Шатадру простиралась страна бахиков. В отношении оставшейся части пути обе редакции расходятся. Согласно бенгальской редакции, далее к востоку следует река Индамати, затем город Аджакала, принадлежащий бодхам, затем Бхулинга, затем река Шараданда. Согласно другой редакции, вместо первой реки упоминается Икшумати… вместо первого города — Абхикала, вместо второго — Кулинга, а затем — вторая река. Судя по направлению маршрута, обе упомянутые реки должны быть притоками Шатадру… Далее дорога пересекала Ямуну (Джамну), проходила за этой рекой через страну панчалов и достигала Ганга у Хастинапура, где находилась переправа. Оттуда она вела через Рамгангу и ее восточные притоки, затем через Гомати и далее в южном направлении вдоль Малини, за которой достигала Айодхьи. В странствии Бхараты с запада на восток пересекаются следующие реки: Кутикоштика, Уттаника, Кутика, Капивати, Гомати согласно Шлегелю, и Хираньявати, Уттарика, Кутила, Капивати, Гомати согласно Горезио. Поскольку эти реки следует искать к востоку от Ганга, первая из них должна быть современной Кох, малым притоком Рамганги, через который не могла проходить главная дорога, так как она слишком сильно отклоняется к северу. Уттаника, или Уттарика, должна быть Рамгангой, Кутика, или Кутила — ее восточным притоком, Кошилой, а Капивати — следующим притоком, который на картах имеет разные названия: Гурра или, выше Кайласа,
ниже, Бхайгу. Гомати (Гумти) сохраняет своё древнее название. Малини, упоминаемая лишь в описании пути послов, должно быть, была западным притоком Сарайю, ныне именуемым Чука».
Лассен, «Индийские древности», т. II, стр. 524.
Страница 183.
Какие миры ждут тебя за это, о царица?
«Индийские верования разделяли вселенную на несколько миров (лока). Тремя главными мирами были небо, земля и ад. Но согласно другому делению, их было семь: Бхурлока, или земля; Бхуварлока, или пространство между землей и солнцем, обитель муни, сиддхов и прочих; Сварлока, или небо Индры между солнцем и полярной звездой; и седьмой — Брахмалока, или мир Брахмы. Души, достигшие последнего, освобождались от повторного рождения».
Горрезио.
Страница 203.
Когда от миллионов трав исходит сияние
Их собственной лучистой славы.
Это упоминание о переливающемся пламени, испускаемом травами в ночи, можно сравнить с описанием подобного явления у Лукана в его повествовании о друидском лесе близ Марселя («Фарсалия», III. 420):
*Non ardentis fulgere incendia silvae.*
Сенека, говоря об Арголиде («Фиест», акт IV), пишет:
*Tota solet micare flamma silva, et excelsae trabes ardent sine igni.*
Подобным образом и неопалимая купина у Хорива (Исх. II) пламенела, но не сгорала. Индийское объяснение этого феномена заключается в том, что солнце перед закатом оставляет свои лучи на ночь в лиственных растениях. См. «Журнал Королевского азиатского общества Бенгалии», т. II, стр. 339.
Страница 219.
Мы ставим буддиста в один ряд с вором.
Шлегель говорит в своём предисловии:
«На зыбкую почву вступает глубокоуважаемый Герен, профессор Гёттингенский, в своей книге о торговле древних народов (Собр. соч., ист. т. XII, стр. 129), полагая, что на основании упоминания последователей Будды во второй книге «Рамеиды» можно сделать какой-либо законный вывод о времени создания всей поэмы… Это подложные стихи, отвергнутые бенгальцами; они встречаются лишь в редакции комментаторов. Будда жил почти за тысячу лет до Рождества Христова, но лишь спустя много веков, когда возникла смертельная вражда между брахманами и последователями Будды и последние были наконец изгнаны из Индии, могло быть выдумано столь несправедливое обвинение в том, что они якобы отрицают бессмертие души, а также кары и награды в загробной жизни. Кроме того, метр, которым составлены эти стихи — о каковом метре я вскоре рассужу, — свидетельствует о более позднем периоде… Теперь я раскаиваюсь в своём решении не исключить с самого начала… все дистихи, написанные иными метрами, нежели обычная шлока. Существует два таких метра: оба они состоят из четырёх равных между собой полустиший, один из одиннадцати слогов, другой из двенадцати, следующим образом:
[-)] [-] [)] [-] | [-] [)] [)] [-] | [)] [-] [-)]
[)] [-] [)] [-] | [-] [)] [)] [-] | [)] [-] [)] [-)]
Стихи такого рода в первой и второй книгах «Рамеиды» встречаются лишь в конце глав и приспособлены исключительно к этому месту, подобно перорации, возвышающейся благодаря лирическим размерам, дабы заключения звучали более певуче: так музыканты в финалах любят поражать слух более сильным ударом всех голосов и инструментов. Следовательно, эти дистихи не могли быть добавлены до того, как было введено деление на главы; а то, что последнее — заслуга грамматиков, доказывается самим расхождением редакций, явно возникшим из-за того, что каждый отдельный издатель при их составлении руководствовался собственным суждением; к тому же невероятно, чтобы поэт, искушенный в своем искусстве, разделил связное повествование на столь мелкие части. Далее, слог здесь неоднороден: чувствуется притязание на велеречивость, но она слишком напыщенна и пространна, не подкреплена достаточным весом мыслей. Наконец, не сообщается почти ничего нового: лишь расширяется сказанное ранее, и в редких случаях предвосхищается что-то из последующей главы. Если кто-то при чтении пропустит эти добавления, он почувствует, что последний фрагмент вполне удачно сопряжен с началом следующей главы и был отторгнут от него не без некоего насилия. Подобные стихи представлены в обеих редакциях, но то в одной, то в другой их число разнится, а чтения порой значительно отличаются.
«Повествование об изгнании Рамы в джунгли — одна из самых туманных частей «Рамаяны», поскольку в ней трудно обнаружить какие-либо следы подлинного предания или описание реальной жизни и нравов, помимо искусственного быта, основанного на самоистязании и самоотречении, который, как утверждается, вели брахманские мудрецы древности. В то же время, однако, этот рассказ проливает свет на значение поэмы и на тот образ, в котором автор-брахман желал представить Раму; и, следовательно, он заслуживает более серьезного рассмотрения, чем можно было бы предположить, судя по характеру самого предмета.
«Согласно «Рамаяне», герой Рама провел более тринадцати лет своего изгнания в странствиях между различными брахманскими поселениями, которые, по-видимому, были разбросаны по стране между Гангом и Годавари; его странствия простирались от холма Читракута в Бунделкханде до современного города Насик на западе Индии, близ истока реки Годавари, примерно в семидесяти пяти милях к северо-западу от Бомбея. Появление этих брахманских обителей в землях, лежащих далеко к югу от царства Кошала, кажется, требует критического исследования. Считается, что каждая обитель принадлежала какому-то конкретному мудрецу, прославленному в брахманской традиции. Однако вопрос о том, были ли названные мудрецы действительно современниками Рамы или могли ли они существовать в один и тот же период, остается открытым и заслуживает серьезного сомнения. Разумеется, невозможно с какой-либо степенью определенности установить относительную хронологию жизни нескольких мудрецов, которых, как говорят, посетил Рама; и все же представляется довольно ясным, что некоторые из них принадлежали к эпохе, гораздо более ранней, чем та, в которую была составлена «Рамаяна», и, вероятно, к эпохе, предшествовавшей существованию Рамы как реальной и живой личности; в то время как, по крайней мере, одного мудреца можно найти лишь в ту эпоху, когда «Рамаяна» создавалась в ее нынешнем виде. Основные доказательства этих выводов заключаются в следующем. Между составлением «Ригведы» и «Рамаяны», по-видимому, прошел интервал в много столетий: вывод
что уже давно доказано лингвистическими данными и общепринято среди ученых-санскритологов. Однако трое мудрецов, считающихся современниками Рамы, а именно Вишвамитра, Атри и Агастья, часто упоминаются в гимнах Ригведы; в то время как Вальмики, мудрец, обитавший в Читракуте, как говорят, сам был автором «Рамаяны». С другой стороны, мудрец Атри, которого Рама посетил сразу после своего ухода из Читракуты, фигурирует в генеалогическом списке, сохранившемся в «Махабхарате», как прародитель Луны и, следовательно, первый предок Лунной династии; при этом его внук Будха [Budha], по преданию, женился на Иле, дочери Икшваку, который сам был далеким предком Солнечной династии Айодхьи и от которого Раму отделяло множество поколений. Эти выводы, возможно, не основаны на неоспоримых доказательствах, поскольку они почерпнуты из недостоверных источников; тем не менее хронологические трудности были в полной мере осознаны пандитами, и была предпринята попытка примирить все противоречия, представляя мудрецов жившими тысячи лет и часто вновь являвшимися на землю в разные, далекие друг от друга эпохи. Современная наука отказывается принимать подобные объяснения; и, следовательно, невозможно избежать вывода о том, что если Вальмики составил «Рамаяну» на том санскрите, на котором она сохранилась, он не мог процветать в ту же эпоху, что и мудрецы, упомянутые в Ригведе».
«История Индии» Уилера, том
II, 229.
Страница 249.
И Дитя Царя Гималаев.
Ума, или Парвати, была дочерью Гималая и Мены. Она является героиней произведения Калидасы «Кумара-самбхава», или «Рождение бога войны».
Страница 250.
Могучий Кумбхакарна, погруженный в глубокий сон,
В оковах сна бесконечного.
«Кумбхакарна, исполинский брат титанического Раваны, — названный так из-за размера своих ушей, способных вместить кумбху, или большой кувшин для воды, — обладал таким аппетитом, что съедал шестимесячный запас провизии за один день. Брахма, чтобы унять тревогу мира, начавшего всерьез опасаться быть съеденным, повелел, чтобы великан спал по шесть месяцев подряд и просыпался лишь на один день, в течение которого он мог бы поглотить свой шестимесячный рацион, не слишком посягая на репродуктивные возможности ”
«Сцены из Рамаяны», стр. 153, 2-е изд.
Страница 257.
Подобно Шиве, когда его гневная мощь
Пресекла жертвоприношение Дакши.
Следующее живое изложение этой древней истории принадлежит перу мистера У. Уотерфилда:
«Это излюбленный сюжет индуистской скульптуры, особенно в храмах Шивы, таких как пещеры Элефанта и Эллора. Это, несомненно, аллегория борьбы между последователями Шивы и почитателями стихий, которые соблюдали древний ритуал Вед; в которых имя Шивы ни разу не упоминается.
Дакша ради благочестия
Великий пир устроил:
Молоко, творог и масло,
Мясо птиц и зверей,
Рис, и пряности, и мёд,
Сласти гхи и гур,
1038
Брахманам — подношения,
Бедным — пища в дар.
У священных Ганги врат
1039
Дакша пир справлял;
Всех богов, от мала до велика,
Он к себе призвал.
Собрались они в согласье,
Встав в единый круг;
Только Умы нет на пире,
С ней — её супруг.
На Кайласе Ума с Шивой
В тишине сидят;
Рудры, воле их покорны,
Подле них стоят.
Кто же это к ним подходит,
На лютне звеня?
Птицы в небесах умолкли,
Музыку храня.
Вкруг чела его гирлянда
Ярко расцвела,
Дивный запах тех бутонов
Всюду разнесла.
То идет мудрец Нарада,
Вестник средь богов,
Сеет он раздор повсюду
Бременем из слов.
— Слава Уме лучезарной!
Слава господину!
Что ж на пир отца родного
Вам не путь-дорога?
Дакши добрые заслуги
Втрое возрастут,
Коль на жертву он получит
Вашу милость тут.
Сердцем Ума чиста была,
Мужу говорит:
— Почему ж тобой, Могучий,
Этот чин забыт?
Поспешу сейчас же к Дакше,
Гляну на обряд;
Будь он мне отцом, — тебе он
Будет тоже рад.
Дивен славою небесной
Дакши ритуал;
Мир доселе столь чудесных
Зрелищ не видал.
Боги, нимфы, прародители,
Мудрецы и духи —
Все существа свершали вместе
Этот чин из чинов.
Вдруг земля под ними дрогнула,
Всех объял испуг:
На своей львиной повозке
Ума встала в круг.
— Слава богам и мудрецам,
Слава и отцу!
Благодать в труде великом
Каждому лицу.
Зал для званых не видал
Лучших из гостей.
Кажется, всем рады здесь…
Мне лишь нет вестей.
Молвил Дакша-мудрец вмиг,
Холоден и строг:
— Будь и ты гостьей, о дочь,
Коль одна в чертог.
Но безумному супругу
Здесь не место быть;
Не позволю я ему
Пир мой осквернить.
Тот, кто бродит в вечной тьме,
Чужд деяньям света;
С демонами кто дружен —
Нет ему привета.
Пусть он наг скитается,
С чарами в руках,
Пляшет танец свой безумный
Там, где тлеет прах.
Неужто взор твой тешит
Шкуры смрадный вид,
Пепел, черепа на шее —
То, чем он покрыт?
Ты — за этого урода?
Ты — его прощать?
Знай: Луна и Ганга тоже
Смеют обладать
Этим сердцем вероломным.
Зря ты просишь ласк.
Разве кольца змей не мягче
Твоих нежных рук?
Слышит горькие слова
Дочь от своего отца;
Гнев мгновенный, опаляя,
Ей сковал сердца.
Яростью глаза сверкнули,
В немоте немой,
Кинулась она стремглав
В жертвенный огонь.
И тогда великий трепет
В душах воцарился,
Разум всех пришел в смятенье —
Словно свет затмился.
И грозное Виденье,
Лик яростного пламени,
Воплощенный гнев Умы,
Явилось из алтаря.
Тысячи демонических образов
Возникли подле него,
Против совершающих жертвоприношение
Всю свою мощь они направили:
Пока святые не изнемогли,
Не в силах сдержать подобную мощь,
И боги в смятении
Развернулись и бежали прочь.
Умолкли гимны и песнопения,
Жрецы были осмеяны и отвергнуты;
Пища осквернена и разбросана;
Алтари опрокинуты. —
Тогда, чтобы спасти то,
Что было искомо столь дорогой ценой,
Приняв облик оленя,
Жертва бросилась бежать.
Взмывая к небесам,
Сквозь небо она летела?
Но Рудры, преследуя,
Отсекли ей голову.
Ниц на помост
Дакша пал в ужасе: —
— Могущественнейший, ты победил,
К тебе взываем мы о помощи.
Пусть же приношения наши
Не окажутся тщетными;
Пусть наш тяжкий труд
Принесет свои плоды.
Ярко разрушенные алтари
Сияли обликом Шивы;
— Да будет так! —
Его благословение
Усмирило ту безумную бурю.
Вскоре гнев его стихает,
Хоть и быстро он вспыхивает; —
Но Голова Оленя вечно
Пылает в небесах.
Индийские баллады и другие поэмы.
Страница 286. Урваши.
Олицетворение самой Урваши столь же призрачно, как олицетворения Эос или Селены. Ее имя часто встречается в Ведах как простое обозначение утра, а во множественном числе оно используется для обозначения рассветов, которые, проходя над людьми, ведут их к старости и смерти. Урваши — это яркий отблеск света, разливающийся по небу перед восходом солнца, и она лишь иная ипостась множества мифических существ греческой мифологии, чьи имена возвращают нас к той же идее или к тому же корню. Подобно тому как зарю в ведийских гимнах называют Уруки, «далеко идущей» (Телефасса, Телефос), она также является Уруаси — «широко существующей» или «широко распространяющейся»; таковы же Европа, Эврианасса, Эврифасса и многие другие сестры Афины и Афродиты. В этом качестве она является матерью Васиштхи, светлого существа, подобно тому как Эдип — сын Иокасты; и хотя Васиштха, подобно Эдипу, стал смертным бардом или мудрецом, он всё же остается сыном Митры и Варуны, ночи и дня. Ее возлюбленный Пуруравас — двойник эллинского Полидевка; однако продолжение ее союза с ним зависит от условия, что она никогда не увидит его обнаженным. Но гандхарвы, тяготясь ее долгим пребыванием среди смертных, решили вернуть ее в свою светлую обитель; и Пуруравас, сам того не желая, пренебрегает ее предостережением. К ее ложу была привязана овца с двумя ягнятами, и гандхарвы украли одного из них; Урваши сказала:
— Они забирают моего любимца, словно я живу в стране, где нет ни героя, ни мужчины.
Они украли второго, и она снова упрекнула мужа. Тогда Пуруравас взглянул и сказал:
— Как может быть страна без героев и мужчин там, где нахожусь я?
И нагим он вскочил; он подумал, что одеваться было бы слишком долго. Тогда гандхарвы послали вспышку молнии, и Урваши увидела своего мужа нагим, словно при дневном свете. Тогда она исчезла.
— Я вернусь, — сказала она и ушла.
«Затем он оплакивал свою исчезнувшую любовь в горькой печали».
Ее обещание вернуться исполнилось, но лишь на миг, у озера Лотосов, и Пуруравас тщетно молит ее остаться подольше.
— Что же мне делать с твоим
— …речи? — таков был ответ Урваши.
— Я ушла, словно первая из утренних зорь. Пуруравас, возвращайся домой. Меня так же трудно поймать, как ветер.
Ее возлюбленный в полном отчаянии; но когда он ложится, чтобы умереть, сердце Урваши смягчилось, и она велит ему прийти к ней в последнюю ночь года. Лишь в ту ночь он мог быть с ней, но у него должен был родиться сын. В тот день он взошел к золотым сиденьям, и там Урваши сказала ему, что гандхарвы исполнят одно его желание и что он должен сделать свой выбор.
— Выбери за меня, — сказал он, и она ответила:
— Скажи им: «Позвольте мне стать одним из вас».
Кокс, «Мифология арийских народов», т. I, с. 397.
Страница 324.
Владыка рода ванаров.
«Ванар — одно из наиболее часто встречающихся имен, которыми поэма называет обезьян из войска Рамы. Среди двух или трех этимологий, коим подвластно слово „ванар“, есть та, что выводит его из „вана“, что означает лес; таким образом, „ванар“ означает „лесной житель“, „обитатель леса“. В другом месте я уже говорил, что обезьяны, ванары, которых Рама вел на завоевание Цейлона, были свирепыми лесными племенами, занимавшими горные районы юга Индии, где их потомков можно увидеть и по сей день. Впредь я буду без разбора употреблять слово „ванар“ для обозначения тех обезьян, тех яростных воинов войска Рамы».
Горрезио.
Страница 326.
Ни смена цвета лиц, ни жест, ни поза
В нем ложности не выдали ничуть.
Слова его — звучны, ясны, просты,
Без резкости, терзающей наш слух.
Из груди к горлу, ни высоко, ни низко,
Размеренно лилась его речь.
Нечто подобное мы находим в «Рассказе сквайра»:
— Он мужественным голосом вещал,
Как принято у них на языке,
Без искаженья слога или буквы.
И чтобы речь его казалась лучше,
Словам его ответствовал и вид,
Как учит нас искусство красноречья.
Страница 329. Союз Рамы с Сугривой.
«Буквальное толкование этой части „Рамаяны“ действительно глубоко укоренилось в сознании индуса. Он безоговорочно верит, что Рама — это Вишну, принявший человеческий облик ради уничтожения демона Раваны; что он позволил Раване похитить свою жену ради избавления богов и брахманов от притеснений ракшаса; и что в конечном итоге он собрал войско обезьян, бывших потомками богов, повел их на оплот Раваны на Ланке и освободил мир от тирана-ракшаса, сполна отомстив за причиненные ему обиды.
Еще один момент, по-видимому, заслуживает рассмотрения, а именно — возможность такого союза, какой, по преданию, Рама заключил с обезьянами. Разумеется, современные критики станут отрицать эту возможность, и всё же небезынтересно проследить обстоятельства, которые, по всей видимости, привели к принятию столь нелепого верования мечтательными и любящими чудеса индусами. Юг Индии кишит обезьянами, наделенными поразительным интеллектом и редкой физической силой. Их поразительный инстинкт к организации, привязанность к определенным местам, совершаемые время от времени массовые переходы огромными стаями через горы и реки, упрямое отстаивание мнимых прав и та нелепая карикатура, которую они являют собой на всё животное и эмоциональное в человеке, естественным образом должны были производить глубокое впечатление… В самом деле, повадки обезьян вполне заслуживают терпеливого изучения; не в том виде, в каком они предстают в неволе, когда в их характере развивается много отталкивающего, но в условиях свободы — среди лесных деревьев, на улицах многолюдных городов или в храмовых оградах. Подобное изучение не преминуло бы пробудить странные мысли; и хотя европеец не был бы готов счесть обезьян священными животными, он мог бы прийти к размышлениям об их происхождении в свете данных, которые в настоящее время неизвестны натуралисту, чьи наблюдения ограничиваются лишь зверинцем.
Каков бы, однако, ни был ход мыслей, побудивший индуса видеть в обезьяне существо получеловеческое и полубожественное, едва ли можно сомневаться, что в «Рамаяне» обезьян Южной Индии путали с теми, кого можно назвать коренным населением страны. Истоки этого смешения легко предугадать. Возможно, аборигены страны рассматривались как некий высший вид обезьян; и по сей день черты лиц мараваров, которых считают исконными жителями южной части Карнатика, не только отличаются от черт их соседей, но и носят такой характер, который способен подтвердить это предположение. Опять же, вполне вероятно, что армию аборигенов могли сопровождать разрозненные стаи обезьян, движимые тем сорочьим любопытством и страстью к грабежу, которые столь характерны для их племени; и это обстоятельство могло дать повод к возникновению предания о том, что армия состояла из обезьян».
«История Индии»
Уилера.
Т. II. Стр. 316 и далее.
Стр. 342. Падение Бали.
«Что касается самого повествования, оно, несомненно, отсылает к некоему реальному событию в среде аборигенных племен: а именно к ссоре между старшим и младшим братьями из-за обладания раджем и последующему союзу Рамы с младшим братом. Весьма примечательно, что Рама, по-видимому, заключил союз не с той стороной, ибо права Бали явно превосходили права Сугривы; и особого внимания заслуживает то, что Рама подстроил гибель Бали деянием, противоречащим всем законам честного боя. Опять же, Рама, судя по всему, молчаливо одобрил переход Тары от Бали к Сугриве, что прямо противоречило современным нормам, хотя и соответствовало грубым обычаям варварской эпохи; и примечательно, что по сей день браки как вдов, так и разведенных женщин практикуются мараварами, или аборигенами южного Карнатика, вопреки глубоко укоренившемуся предубеждению против подобных союзов, существующему у индусов в целом».
«История Индии»
Уилера,
Т. II. 324
.
Стр. 370. Войско ванаров.
— Великолепные Маруты составляют воинство Индры, рыжеволосые обезьяны и медведи — воинство Рамы; мифическая и солярная природа обезьян и медведей «Рамаяны» проявляется неоднократно. Царь обезьян — бог солнца. Древнего царя звали Балин, и он был сыном Индры. Его младший брат Сугрива, способный принимать любой облик по своему желанию (Камарупа), который с помощью Рамы узурпировал его трон, считается родным дитятей солнца. Здесь очевидно, что ведический антагонизм между Индрой и Вишну воспроизводится в зоологической и полностью обезьяньей форме. Старый Зевс должен уступить место новому, луна — солнцу, вечернее солнце — утреннему, зимнее солнце — весеннему; молодой сын предает и свергает старого… Рама, вероломно убивающий старого царя обезьян Балина, является эквивалентом Вишну, низвергающего своего предшественника Индру с престола; а Сугрива, новый царь обезьян, напоминает Индру, когда обещает найти похищенную Ситу, подобно тому как Вишну в одном из своих воплощений вновь обретает утраченные веды. В «Рамаяне» есть и другие указания на противостояние Индры и обезьян, помогающих Раме. У великого Ханумана, обезьяны красновато-золотого цвета, сломана челюсть: Индра поразил его своей молнией, отчего тот упал на гору, потому что еще ребенком бросился с горы в воздух, дабы преградить путь солнцу, чьи лучи не оказали на него никакого действия. (Облако поднимается с горы и скрывает солнце, которое само не в силах его разогнать; приходит буря, принося вспышки молний и удары грома, разрывающие облако в клочья.)
Вся легенда об обезьяне Ханумане представляет собой солнце, входящее в облако или тьму и выходящее из них. Его отцом называют то ветер, то слона среди обезьян (Капикунджара), то Кешарина — длинноволосое солнце, солнце с гривой, солнце-льва (отсюда его имя — Кешаринах путрах). С этой точки зрения Хануман, по-видимому, приходится братом Сугриве, который также является порождением солнца…
Все эпические обезьяны «Рамаяны» описаны в двадцатой песне первой книги выражениями, которые очень напоминают те, что применяются в ведических гимнах к Марутам: быстрые, как буйный ветер, меняющие облик по своему желанию, шумящие, словно облака, звучащие подобно грому, сражающиеся, мечущие горные вершины, сотрясающие огромные вырванные с корнем деревья, возмущающие глубокие воды, сокрушающие землю своими руками, заставляющие облака падать. Так Балин выходит из пещеры, подобно солнцу, выходящему из облака…
Однако легенда об обезьяне Ханумане представляет еще одно любопытное сходство с легендой о Самсоне. Хануман связан веревками Индраджитом, сыном Раваны; он мог бы легко освободиться, но не желает этого делать. Равана, чтобы опозорить его, приказывает сжечь его хвост, ибо хвост — это часть тела, которой обезьяны дорожат больше всего…
— Хвост Ханумана, поджигающий город чудовищ, вероятно, является персонификацией лучей утреннего или весеннего солнца, которое воспламеняет небеса на востоке и уничтожает обитель ночных или зимних чудовищ.
Де Губернатис, «Зоологическая мифология», т. II, стр. 100 и далее.
«Джайтва из Раджпутаны — племя, в политическом отношении причисляемое к раджпутам, — тем не менее ведут свое происхождение от бога-обезьяны Ханумана и подтверждают это утверждениями, что их князья до сих пор несут тому свидетельство в виде хвостообразного продолжения позвоночника; это предание, вероятно, имеет реальный этнологический смысл, указывая на Джайтва как на представителей неарийской расы».
1040
Тейлор, «Первобытная культура», т. I, с. 341.
Страница 372.
Названия народов, встречающиеся в следующих шлоках, опущены в метрическом переводе:
— Ступайте к Брахмамалам1041, Видехам1042, Малавам1043, Кашикошалам1044, Магадхам1045, Пундрам1046 и Ангам1047, и в страну ткачей шёлка, и в страну серебряных рудников, и к горам, что уходят в море, и к городам и селениям, что расположены у вершины Мандары, и к Карнаправаранам1048, и к Оштакарнакам1049, и к Гхоралохамукхам1050, и к быстроногим Экападакам1051, и к могучим бессмертным Людоедам, и к Киратам1052 с жёсткими пучками волос, людям, подобным золоту и прекрасным обликом; и к Поедателям сырой рыбы, и к Киратам, живущим на островах, и к свирепым Людям-тиграм1053, обитающим среди вод.
Страница 374.
— Ступайте к Видарбхам1054, Риштикам1055, Махишикам1056, Матсьям1057, Калингам1058 и Каушикам1059… и к Андхрам1060, Пундрам1061, Чолам1062, Пандьям1063 и Кералам1064, Млеччхам1065, Пулиндам1066, Шурасенам1067, и к Прастхалам, Бхаратам и Мадракам1068, и к Камбоджам1069, и к Яванам1070, и к городам Шаков1071 и Варадов1072.
Страница 378. Северные Куру.
Профессор Лассен замечает в «Цайтшрифт фюр ди Кунде дес Моргенландес», ii. 62:
— На самой дальней из достижимых оконечностей земли предстает Хариварша с северными Куру. Область Хари, или Вишну, принадлежит к системе мифической географии; но иначе обстоит дело с Уттара-Куру. Здесь имеется реальная основа в виде географического факта, которым легенда лишь воспользовалась, но не создала его. Уттара-Куру прежде были совершенно независимы от мифической системы двип, хотя и были включены в неё на раннем этапе.
Тот же автор на с. 65 вновь говорит:
— То, что представление об Уттара-Куру основано на реальной стране, а не на чистом вымысле, доказывается (1) тем, как они упоминаются в Ведах; (2) тем,
существование Уттара-Куру в исторические времена как реальной страны; и (3) то, как легенда упоминает этот регион как обитель первобытных обычаев. Начиная с последнего пункта, «Махабхарата» в Книге I, стихи 4719-22, следующим образом говорит о более свободном образе жизни, который вели женщины в древнем мире:
— Прежде женщины были не стеснены и бродили в свое удовольствие, будучи независимыми. Хотя в своей юношеской невинности они оставляли мужей, они не совершали преступления; ибо таково было правило в древние времена. Этот древний обычай и сейчас является законом для существ, рожденных животными, которые свободны от вожделения и гнева. Этот обычай подкреплен авторитетом и соблюдается великими риши, и он все еще практикуется среди северных Куру.
Идея, изложенная здесь, заключается в сохранении в одной части света того первоначального блаженства, которое преобладало в золотом веке. Чтобы дать представление о счастливом состоянии южных Куру, в другом месте (М.-Бх, I. 4346) говорится:
— Южные Куру соперничали в счастье с северными Куру и с божественными риши и бардами.
Профессор Лассен продолжает:
— Птолемей (vi. 16) также знаком с Уттара-Куру. Он говорит о горе, народе и городе под названием Отторокорра. Большинство других древних авторов, которые в иных местах упоминают это название, заимствовали его у него. Это часть страны, которую он называет Серикой; согласно ему, город лежит в двенадцати градусах к западу от столицы Серы, а гора тянется оттуда далеко на восток. Поскольку Птолемей неверно расположил всю Восточную Азию за Гангом, относительное положение, которое он указывает, послужит нам лучшим ориентиром, чем абсолютное, которое удаляет Отторокорру так далеко на восток, что корректировка неизбежна. По моему мнению, Отторокорру Птолемея следует искать к востоку от Кашгара.
Лассен также полагает, что Мегасфен имел в виду Уттара-Куру, когда упоминал гипербореев, о которых индийские писатели слагали легенды, будто те живут тысячу лет. В своих «Индийских древностях» (Ind. Alterthumskunde, I. 511, 512 и прим.) тот же автор делает вывод, что, хотя вышеупомянутые отрывки относительно Уттара-Куру указывают на веру в существование реально существующей страны с таким названием на крайнем севере, всё же приведенные там описания следует воспринимать как картины идеального рая, а не как основанные на каких-либо воспоминаниях о северном происхождении Куру. Вероятно, полагает он, что подобные воспоминания изначально существовали и все еще сохранялись в ведическую эпоху, хотя в более поздние времена следов их существования нет.
«Санскритские тексты» Мьюира, том II, стр. 336, 337.
Страница 428.
Доверься этим могучим ванарам.
Соответствующий отрывок в бенгальской редакции гласит: «эти лесные жители в облике обезьян, vánaráh kapirupinah».
— Здесь со всей очевидностью предстает, — говорит Горрезио, — что эти полчища воителей, которых Рама вел на завоевание Ланки (Цейлона), царства и обители хамитской расы, и которых поэма называет обезьянами, на самом деле были, как я уже замечал в другом месте, жителями горных и южных регионов Индии, которые имели дикий вид и не были совсем уж непохожи на обезьян. Возможно, они были далекими предками малайских народов.
Стр. 431.
«Не ты ли тот, кто в древности сразил
Змеиных божеств и их оплот захватил?»
Все эти подвиги Раваны подробно описаны в «Уттара-канде» и кратко изложены в Приложении.
Стр. 434.
В освященном чертоге.
Домохозяин-брахман должен поддерживать три священных огня: Гархапатья, Ахавания и Дакшина. Эти три огня использовались во многих брахманских торжественных обрядах, например в похоронных ритуалах, когда три огня расставлялись в предписанном порядке.
Стр. 436.
Прекрасную Пунджикастхалу я встретил.
«Я не заметил в «Уттара-канде» ни одной истории о дочери Варуны, но комментатор текста (VI 60, 11) объясняет аллюзию на нее следующим образом:
— Дочерью Варуны была Пунджикастхала. Из-за нее Брахма изрек проклятие, предусматривающее смертную казнь за насилие над женщинами».
Мюир, «Санскритские тексты», часть IV. Приложение.
Стр. 452.
— Неужто похоронные почести не украсят
Ушедшего владыку рода Рагху?
«Здесь указаны те достойные восхищения обряды и те погребальные молитвы, которые профессор Мюллер описал в своем превосходном труде «Die Todtenbestattung bei den Brahmanen». Сита сокрушается, что тело Рамы не будет почтено этими обрядами и молитвами, и что жрец-брахман, укладывая пепел от костра в лоно земли, не произнесет над ним те торжественные и величественные слова:
— Иди к земле, матери твоей, к обширной, просторной и благословенной земле… И ты, о Земля, откройся и прими его как друга с ласковым приветствием: укутай его в своем лоне, как мать укутывает дитя в свои одежды».
Горрезио.
Стр. 462.
Каждый славный знак,
Что отмечает будущую царицу, принадлежит мне.
Мы читаем у Иосифа Флавия, что Цезарь был настолько сведущ в хиромантии, что, когда однажды мнимый сын Ирода получил у него аудиенцию, он сразу же распознал самозванца, так как на его руке не было никаких знаков царского достоинства.
Стр. 466.
В неистовой пляске гандхарвов битвы.
«Здесь комментатор объясняет:
— Битва напоминала танец гандхарвов,
в соответствии с представлениями о гандхарвах, бытовавшими в его время. Их считали небесными музыкантами, оживляющими своими мелодиями
Небеса Индры и пиршества богов. Но гандхарвы, прежде чем стать небесными музыкантами в народной традиции, в исконном и истинном значении своего имени были героями, отважными и пылкими воинами, последователями Индры, и сочетали героический характер со своей природой атмосферного божества. В этом аспекте танец гандхарв может быть совсем не тем, что имеет в виду комментатор, и может означать ужасающий танец войны.
Горрезио.
Гомеровское выражение аналогично:
«плясать танец войны перед Аресом».
Страница 470.
— Устами Анараньи в стародавние времена.
«История Анараньи повествуется в Уттара-канде Рамаяны… Анаранья, потомок Икшваку и царь Айодхьи, когда его призывают сразиться с Раваной или признать себя побежденным, выбирает первое; но его войско разбито, а сам он сброшен с колесницы. Когда Равана торжествует над поверженным врагом, последний говорит, что он побежден не им, а судьбой, и что Равана — лишь орудие его низвержения; и он предсказывает, что Равана однажды будет убит его потомком Рамой».
«Санскритские тексты», IV, Приложение.
Страница 497.
«Что касается магического образа Ситы, созданного Индраджитом, мы можем заметить, что эта чисто восточная идея встречается также и в Греции, в „Илиаде“ Гомера, где Аполлон создает образ Энея, чтобы спасти этого возлюбленного богами героя; встречается она и в „Энеиде“ Вергилия, где Юнона создает ложного Энея, чтобы спасти Турна:
Тогда богиня из полого облака легкую, бессильную тень
В облике Энея (диво, чудесное на вид)
Дарданским оружием украшает; и щиту, и султану
Божественной головы уподобляет; дает пустые слова;
Издает бессмысленный звук и подражает поступи идущего.
(Энеида, кн. X)»
Горрезио.
Страница 489.
— Сыну Рагху колесницу мою одолжи.
«Аналогичен этому отрывку из Рамаяны, где Индра посылает Раме свою колесницу, своего колесничего и свое оружие, фрагмент „Энеиды“, в котором Венера, спускаясь с небес, приносит божественное оружие своему сыну Энею, когда тот готов вступить в битву:
Но Венера меж эфирных облаков, светлая богиня,
С дарами явилась…
…
Оружие под дубом, стоящим напротив, положила сияющее.
Он же, дарам богини и столь высокой чести радуясь,
Взором насытиться не может и глазами всё озирает,
Дивится и в руках, и в объятиях вращает
Грозный султанами шлем, изрыгающий пламя,
И роковой меч, и панцирь из твердой меди.
(Энеида, кн. VIII)»
Горрезио.
Страница 489.
Агастья пришел и кротко промолвил.
— Муни, или святой Агастья, автор нескольких ведических гимнов, прославился в индо-санскритской традиции тем, что руководил первыми брахманскими поселениями в южных регионах Индии; и в «Махабхарате» ему приписывается заслуга подчинения этих стран, изгнания ракшасов. и обеспечения безопасности аскетов-отшельников, которые там поселились. Вследствие этого в древних легендах Агастья почитался как покоритель и правитель южной страны. Эта традиция восходит к самым ранним миграциям индоариев на юг Индии. Агастье приписывается множество чудесных мифических деяний, которые служат предвестием и скрывают под собой древние события; на некоторые из них встречаются упоминания в «Рамаяне».
Горрезио.
Ниже приводится буквальный перевод песни, текста и комментария из калькуттского издания:
Найдя Раму утомленным битвой и погруженным в глубокие раздумья, в то время как Равана стоял перед ним, готовый вступить в бой, святой Агастья, пришедший узреть сражение, приблизился к Раме и обратился к нему так:
— О могучий Рама, внемли древней тайне, с помощью которой ты победишь всех своих врагов в битве. Ежедневно повторяя «Адитьяхридаю» (радующую разум Солнца) — святую молитву, что уничтожает всех врагов (того, кто ее повторяет), дарует победу, избавляет от всех грехов, печалей и невзгод, продлевает жизнь и является благословением всех благословений, — поклоняйся восходящему и лучезарному солнцу, почитаемому как богами, так и демонами, дающему свет всем телам и являющемуся щедрым владыкой всех миров. (На вопрос о том, почему эта молитва требует столь великого почтения, мудрец отвечает:) Ибо вон то солнце преисполнено славы, и в нем пребывают все боги (поскольку оно является их материальной первопричиной), и оно своими лучами дарует бытие и деятельное начало всем существам; и оно своими лучами защищает всех божеств, демонов и людей.
Он — Брахма, 1074 Вишну, 1075 Шива, 1076 Сканда, 1077 Праджапати, 1078 Махендра, 1079 Дханада, 1080 Кала, 1081 Яма, 1082 Сома, 1083 Апам Пати, то есть Владыка вод, Питри, 1084 Васу, 1085
Садхьи,
1086
Ашвины,
1087
Маруты,
1088
Ману,
1089
Ваю,
1090
Вахни,
1091
Праджа,
1092
Прана,
1093
Ритукарта,
1094
Прабхакара,
1095
(Ты,
1096
есть)
Адитья,
1097
Савита,
1098
Сурья,
1099
Кхага,
1100
Пушан,
1101
Габхастиман,
1102
Шуварнасадриша,
1103
Бхану,
1104
Хираньяретас,
1105
Дивакара,
1106
Харидашва,
1107
Сахасрарчиш,
1108
Саптасапти,
1109
Маричиман,
1110
Тимиронматхана,
1111
Шамбху,
1112
Твашта,
1113
Мартанда,
1114
Аншуман,
1115
Хираньягарбха,
1116
Шишира,
1117
Тапана,
1118
Ахаскара,
1119
Рави,
1120
Агнигарбха,
1121
Адитипутра,
1122
Санкха,
1123
Шиширанашана,
1124
Вьоманатха,
1125
Тамобхеди,
1126
Ригьяджуссамапарага,
1127
Гханавришти,
1128
Апам-Митра,
1129
Виндхьявитхиплавангама,
1130
Атапи,
1131
Мандали,
1132
Мритью (смерть),
Пингала,
1133
Сарватапана,
1134
Кави,
1135
Вишва,
1136
Махатеджас,
1137
Ракта,
1138
Сарвабхаводбхава.
1139
Владыка звезд, планет и прочих светящихся тел,
Вишвабхавана,
1140
Теджасвинам-Теджасви,
1141
Двадашатман:
1142
Я приветствую Тебя. Я приветствую Тебя, восточную гору. Я приветствую Тебя, западную гору. Я приветствую Тебя, Владыку всех светящихся тел. Я приветствую Тебя, Владыку дней.
Я почтительно приветствую Тебя, кто есть Джая,
1143
Джаябхадра,
1144
Харьяша,
1145
О Ты, обладающий тысячью лучей, я вновь и вновь приветствую Тебя. Я вновь и вновь почтительно приветствую Тебя, Адитья, я вновь и вновь приветствую Тебя, Угра,
1146
Вира,
1147
и Саранга.
1148
Я приветствую Тебя, раскрывающего лотосы (или лотос сердца). Я приветствую Тебя, яростный. Я приветствую Тебя, Владыка Брахмы, Шивы и Вишну. Я приветствую Тебя, солнце, Адитьяварчас,
1149
блистательный, Сарвабхакша,
1150
и Раудравапуш.
1151
Я приветствую Тебя, сокрушающего тьму, холод и врагов; Тебя, чей образ безграничен, истребителя неблагодарных; Тебя, кто есть Дева;
1152
кто есть Владыка светящихся тел и кто подобен сиянию раскаленного золота. Я приветствую Тебя, Хари,
1153
Вишвакарман,
1154
сокрушитель тьмы, блистательный Локасакшин.
1155
То самое солнце истребляет весь материальный мир и также созидает его. Это солнце иссушает все земное, разрушает его и своими лучами вызывает дождь. Он бодрствует, когда наши чувства спят, и пребывает внутри всех существ. То солнце есть Агнихотра
1156
и также плод, обретаемый
совершающий Агнихотру. Он отождествляется с богами, жертвоприношениями и плодами жертвоприношений. Он — Владыка всех обязанностей, известных миру. Если кто-либо, о Рагхава, в бедах, горестях, лесах и опасностях вознесет молитву тому солнцу, его никогда не одолеет отчаяние.
— Поклоняйся со всем вниманием Ему, Богу богов и Владыке мира, и трижды повтори эти стихи, дабы ты стал победителем в битве. О доблестный, в это самое мгновение ты сразишь Равану.
Сказав это, Агастья удалился так же, как и пришел. Славный Рама, услышав это, освободился от скорби. Рагхава, чьи чувства были подвластны ему, с радостью заучил гимн, прочел его, обратившись лицом к солнцу, и обрел великое блаженство. Храбрый Рама трижды испил воды и, очистившись, взял свой лук; при виде Раваны он возрадовался и мысленно сосредоточился на солнце.
Страница 492. Похороны Раваны.
«В погребальных обрядах Индии огонь разводили с трех сторон костра: Дакшина — с юга, Гархапатья — с запада и Ахавания — с востока. Погребальные ритуалы не описаны здесь подробно, и потому их трудно истолковать и объяснить. Поэма приписывает похоронные обряды арийских брахманов ракшасам — расе, отличной от них по происхождению и религии, подобно тому как Гомер порой переносит в Трою обряды греческого культа».
Горрезио.
Мистер Мьюир переводит описание похорон по калькуттскому изданию следующим образом:
«Согласно ведийским обрядам, они сложили погребальный костер из охапок сандалового дерева, древесины падмака, травы ушира и сандала и накрыли его покрывалом из оленьей шерсти. Затем они совершили непревзойденную заупокойную церемонию по царевичу ракшасов, расположив жертвенное место на юго-востоке и разведя огонь в положенном месте. Они возложили на плечо 1157 усопшего черпак, наполненный простоквашей и гхи; он (?) поместил колесницу у ног, а ступу — между бедер. Расставив все деревянные сосуды, верхние и нижние дрова и прочие песты по своим местам, они удалились. Затем ракшасы, заколов жертвенное животное для своего царевича в порядке, предписанном Шастрами и заповеданном великими риши, бросили [в огонь] пропитанное маслом гхи покрывало царя. После этого они, включая Вибхишану, со скорбью в сердцах украсили Равану благовониями и гирляндами, облачили в различные одеяния и осыпали поджаренным зерном. Вибхишана, совершив омовение и будучи в мокрой одежде, рассыпал по всем правилам семена тилы, смешанные с травой дарбха и смоченные водой, после чего поднес огонь [к костру]».
Страница 496.
Ниже приводится дословный перевод обращения Брахмы к Раме согласно тексту и комментариям калькуттского издания:
— О Рама, как можешь ты, будучи творцом всего мира, лучшим из тех, кто обладает глубоким знанием Упанишад, и столь всемогущим, позволять Сите упасть в огонь? Как можешь ты не знать, что ты — величайший из богов? Ты — один из первозданных Васу 1158, а также их владыка и творец. Ты сам — господь и первый создатель трех миров. Ты — восьмой (то есть Махадева) из Рудр 1159, а также пятый 1160 из Садхья 1161. (Поэт описывает Раму как воплощение следующих богов) Ашвини-кумары (божественные близнецы-врачеватели богов) — это твои уши; солнце и луна — твои очи; и тебя видели в начале и в конце творения. Почему же ты пренебрегаешь дочерью Видехи (Джанаки), подобно человеку, чьи поступки продиктованы лишь велениями природы?
Так, услышав это обращение от Индры, Брахмы и
…прочим богам, Рама, потомок Рагху, владыка мира и лучший из добродетельных, обратился к предводителю богов:
— Понеже я считаю себя лишь человеком по имени Рама, сыном Дашаратхи, прошу тебя, о господин, поведай мне, кто я и откуда пришел.
— О ты, чья мощь не знает преград, — промолвил Брахма, обращаясь к Какутстхе, первейшему из тех, кто в совершенстве познал Брахму, — ты — Нараяна, всемогущий, наделенный удачей и вооруженный диском. Ты — вепрь с единственным клыком, победитель своих прошлых и будущих врагов. Ты — истинный Брахма, вечный и нетленный. Ты — Вишваксена четырехрукий; ты — Хришикеша, чей лук сработан из рога; ты — Пуруша, высшее из всех существ; ты — тот, кто никем не может быть побежден; ты — обладатель меча (именуемого Нандака). Ты — Вишну (всепроникающий), цветом подобный облаку, великий в могуществе своем, предводитель воинств и владыка селений. Ты — истина. Ты — воплощенный разум, прощение, самообладание, созидание и разрушение. Ты — Упендра и Мадхусудана. Ты — творец Индры, правитель всего мира, Падманабха и сокрушитель врагов в битве. Божественные риши именуют тебя прибежищем гонимых и тем, кто это прибежище дарует. У тебя тысяча рогов и сто глав. Ты — самый почитаемый из почитаемых, владыка и первотворец трех миров. Ты — прародитель и опора сиддхов и садхьев. Ты — жертвоприношения, Вашаткара и Омкара. Ты превыше тех, кто непостижим для наших чувств. Нет никого, кто знал бы, кто ты есть, и ведал бы твое начало и конец. Тебя видят во всех вещах материальных, в брахманах и в коровах, а также во всех странах света, в небесах и в реках. У тебя тысяча стоп, сто глав и тысяча очей. Ты держишь на себе всё сущее и землю с ее горами, а на дне океана ты предстаешь как великий змей. О Рама, ты поддерживаешь три мира, богов, гандхарвов и демонов. Я — твое сердце, о Рама; богиня учения — твой язык; боги — волосы на твоем теле; когда ты смыкаешь веки — настает ночь, а когда размыкаешь — наступает день. Веды — твои самскары. Ничто не может существовать без тебя. Весь мир — твое тело, а лик земли — твоя опора.
— О Шриватсалакшана, огонь — это Твой гнев, а луна — Твое благоволение. В пору Твоего воплощения под именем Ваманы Ты трижды шагнул и пронизал собой три мира; и Тобою, заточившим грозного Бали, Махендра был сделан царем рая.
1178
Сита (супруга Твоя) — это Лакшми; а Ты — бог Вишну,
1179
Кришна
1180
и Праджапати. Чтобы убить Равану, Ты принял человеческий облик; посему, о лучший из добродетельных, Ты завершил этот труд, возложенный на Тебя нами (богами). О Рама, Равана убит Тобою: ныне же в радости (то есть, процарствовав некоторое время в царстве Айодхьи) отойди в рай. О славный Рама, мощь Твоя и доблесть Твоя неизменны. Приход к Тебе и молитвы, Тебе возносимые, никогда не бывают тщетными. Приверженцы Твои никогда не познают неудачи. Те приверженцы Твои, что обретут Тебя (Твою милость), Тебя, кто есть первый и лучший среди людей, достигнут желаемого как в этом мире, так и в ином. Те, кто повторяет эту молитву, основанную на Ведах (или впервые произнесенную мудрецами), и сие древнее божественное повествование о Раме, никогда не потерпят поражения.
Стр. 503. Встреча.
«Бхарат-милап», или встреча с Бхаратом, — это заключительная сцена драматического представления великой победы и триумфального возвращения Рамы, которое ежегодно проходит в октябре во многих городах Северной Индии. «Рам-лала», или Игры Рамы, как называют эту великую драму, исполняется под открытым небом и длится с однодневным перерывом пятнадцать дней кряду. В Бенаресе проходят три почти одновременных представления: одно устраивает Его Высочество махараджа Бенареса близ своего дворца в Рамнагаре, другое — Его Высочество махараджа Визианаграма неподалеку от миссионерского поселения в Сигре и в других частях города, и еще одно — видная городская знать у Чоука-гхата близ колледжа. Сцена, особенно в тот великий день, когда встречаются братья, представляет величайший интерес: процессия слонов с их великолепными серебряными и золотыми хаудами и пышно одетыми наездниками, в чьих тюрбанах сверкают бесценные камни, воодушевление тысяч зрителей, заполняющих улицы и площади, балконы и крыши домов, осыпающие движущуюся колесницу цветы, неистовая музыка, крики и ликование производят впечатление, которое нелегко забыть.
На голове своей, в законах долга искушенной,
Всё так же он несет сандалии Рамы.
Сандалии Рамы здесь рассматриваются как символы царской власти или владения.
Мы можем сравнить это с еврейским:
«На Эдома брошу сапог Мой».
Удивительно похожий отрывок встречается в «Chronicon Greenlandiæ Rhythmicon» Лишандера:
«Он в Ирландию послал свой грязный башмак
И велел королю, что там обитал,
С честью носить его
В день Рождества в своем королевском величии,
И признать, что он получил свое царство и власть
От господина Норвегии и островов».
Он послал в Ирландию свои грязные башмаки
И велел королю, что жил там,
Носить их с честью
В день Рождества при всем его королевском достоинстве,
И признать, что власть его и королевство он получил
От владыки Норвегии и островов.
Notes & Queries, 30 марта 1872 г.
Заключительные примечания.
Я завершаю эти примечания отрывком, переведенным мною из предисловия сеньора Горрезио к десятому тому его «Рамаяны», и пользуюсь случаем, чтобы вновь с благодарностью признать свои великие обязательства перед этим выдающимся санскритологом, чьими трудами я столь часто пользовался. Как заметил г-н Мьюр, бенгальская редакция, столь умело подготовленная сеньором Горрезио, на всем своем протяжении служит превосходным комментарием к подлинной северноиндийской «Рамаяне», и я постоянно обращался к верному и изящному переводу, сопровождающему текст, за помощью и подтверждением в трудных случаях:
«У южной оконечности и на острове Ланка (Цейлон) несомненно существовала черная и свирепая раса, питавшая отвращение к ариям и враждебная их способу поклонения; ее ветви простирались по островам архипелага, и некоторые их следы сохранились на Яве по сей день.
Индоарии, применив к этой расе исполненное ненависти название, встречающееся в Ведах для обозначения враждебных, диких и презренных существ, назвали ее расой ракшасов: именно против этих ракшасов направлен поход Рамы, воспеваемый в «Рамаяне». Индоарии, безусловно, исказили в своих преданиях истинный облик этой расы: они приписали ей физические и нравственные качества, не присущие человеческой природе; они превратили ее в племя великанов; они изобразили ее чудовищной, уродливой, свирепой, способной менять облик по своей воле, кровожадной и прожорливой — точно так же, как семиты представляли противостоявшие им народы нечестивыми, ужасными и исполинского роста. Но вопреки этим мифическим преувеличениям, отчасти порожденным гением ариев, столь склонным безмерно все увеличивать, «Рамаяна» в ходе своего эпического повествования все же сохранила и отметила кое-где черты и особенности этой расы, раскрывающие ее истинный характер. Она описывает ракшасов как людей с черной кожей, сравнивая их с черными тучами и массами черного коллирия; она приписывает им курчавые шерстистые волосы и толстые губы; она изображает их обвешанными золотыми цепями, ожерельями и поясами, а также прочими яркими украшениями, которые эта раса всегда любила и которыми до сих пор восторгаются родственные ей народы Судана. Она описывает их как поклонников материи и силы. Они враждебны религии ариев, чьи обряды и жертвоприношения они расстраивают и губят… Такова раса ракшасов в представлении «Рамаяны»; и война ария Рамы составляет предмет эпоса — предмет, безусловно реальный и исторический в своей основе, но сильно преувеличенный древним мифом. В древнеиндийской традиции встречаются следы и иной борьбы ариев с племенами ракшасов, предшествовавшей войне Рамы. Согласно некоторым пураническим легендам, Карттавирья, потомок царского рода Ядавов, современник Парашурамы, живший незадолго до Рамы, напал на Ланку и взял Равану в плен. Это наглядно показывает, насколько древней и глубоко укорененной в арийском народе является мысль о войне, которую воспевает «Рамаяна».
— Но, — говорит один выдающийся индолог 1181, чью ученость я высоко ценю, — «Рамаяна» — это аллегорический эпос, и ему нельзя приписывать никакой точной исторической ценности. Сита означает борозду, проложенную плугом, и в этом символическом аспекте она уже представала объектом поклонения в гимнах «Ригведы»; Рама — это носитель плуга (данное утверждение совершенно бездоказательно); эти два аллегорических персонажа олицетворяли земледелие, принесенное в южные регионы Индии родом Кошалов, от которых происходил Рама; ракшасы, с которыми он ведет войну, — это племена демонов и гигантов, в которых мало или вовсе нет ничего человеческого; следовательно, в поэме преобладает аллегория, и в ней не следует искать точной реальности исторического события.
Таково мнение профессора Вебера. Если он хочет сказать, что мифический вымысел смешан здесь с реальными событиями, то *Forsan in alcun vero suo arco percuote* («Быть может, его лук и поражает некую истину»), как говорит Данте, и я полностью признаю этот довод. Переплетение мифа с исторической правдой принадлежит, так сказать, к самой сущности первобытной эпопеи. Если Сита рождается, как повествует «Рамаяна», из борозды, которую проложил царь Джанака, вспахивая землю, то ничуть не более реальным является происхождение Елены и Энея, описанное у Гомера и Вергилия; и если персонажи «Рамаяны» превосходят человеческую природу, и, возможно, в большей степени, чем это происходит в аналогичных эпосах, то это проистекает отчасти из природы самого предмета и еще более — из склонного к символизму гения Востока. Тем не менее герои «Рамаяны», хотя они в большей или меньшей степени и выходят за пределы человеческой природы, на протяжении всей поэмы действуют, говорят, чувствуют, радуются и горюют согласно естественным порывам человеческих страстей. Но если под утверждением, что «Рамаяна» — аллегорический эпос, подразумевается, что ее основной сюжет — не более чем аллегория, что война ария Рамы против рода ракшасов — аллегория, что завоевание южных земель и острова Ланка — аллегория, я без колебаний отвечу, что подобное допущение не может быть принято и что, по моему мнению, это невозможно. Отец Паолино да Сан-Бартоломео 1182 наряду с другими своими странными суждениями по индийским вопросам уже высказывал подобную мысль, а именно: что подвиг Рамы, составляющий предмет «Рамаяны», был символом и представлял движение солнца; так, он воображал, что Брахма — это земля, Вишну — вода, а его аватары — благодеяния, приносимые плодородными водами, и так далее. Однако подобные идеи, рожденные в те времена, когда индо-санскритские древности были окутаны тьмой, были рассеяны светом новых исследований. Как мог эпос, столь дорогой в Индии народной памяти, столь глубоко укоренившийся на протяжении многих веков в умах всех и каждого, столь распространенный и проникший во все диалекты и языки тех регионов, ставший источником множества драм, которые до сих пор ставятся в Индии, и который сам ежегодно представляется с таким великолепием и при таком скоплении народа в окрестностях Айодхьи, — поэма, встреченная при самом своем рождении столь благосклонно, как гласит легенда, что ее декламация первыми бродячими рапсодами освятила и прославила все места, знаменитые
ими, и где Рама останавливался на более или менее долгий срок, — как, спрашивается, мог такой эпос быть чисто аллегорическим? Как на основе чистого вымысла, на простой аллегории могла быть создана поэма, насчитывающая около пятидесяти тысяч стихов, с такой силой и мощью повествующая о событиях и с такой точностью излагающая детали? На чисто аллегорическую тему легко можно сочинить короткую мифологическую поэму, как, например, поэму о Прозерпине или Психее, но никак не эпос, столь полный преданий и исторических воспоминаний, столь тесно связанный с жизнью народа, как «Рамаяна».
1183
Излишняя готовность усматривать аллегорию всякий раз, когда встречаются следы символизма, где миф отчасти скрывает историческую действительность, может привести и часто приводила к ошибке. Какое поэтическое произведение мифических времен выдержало бы подобное испытание? Разве нельзя было бы представить — или, вернее, разве уже не представляли — гомеровские поэмы как произведение целиком аллегорическое? Все мы слышали об остроумной идее анонимного автора, который, желая доказать, как легко мы можем выйти за пределы истины в своем стремлении повсюду искать и находить аллегорию, с тонкой проницательностью взялся доказать, что великая личность Наполеона I была совершенно аллегорической и олицетворяла собой солнце. Наполеон родился на острове, его путь пролегал с запада на восток, двенадцать его маршалов были двенадцатью знаками зодиака и так далее.
Итак, я заключаю, что основная тема «Рамаяны», то есть война арийского Рамы против ракшасов, хамитской расы, поселившейся на юге, должна считаться реальной и исторической в том, что касается ее сути, хотя мифический элемент, переплетающийся с истиной, порой изменяет ее естественный и подлинный облик.
Как же тогда сформировалась и сложилась индо-санскритская эпопея? Какие элементы вплетала она в себя по мере развития? Как она воплощала, как облекала в плоть эти нагие и простые первоначальные данные? Прежде всего мы должны помнить, что индоевропейские расы обладали эпическим гением в высочайшей степени и что только они в различных занимаемых ими регионах создали эпическую поэзию… Но другие причины и особые влияния соединились, чтобы взрастить и развить эпический зародыш санскритских индийцев. Уже в Ригведе встречаются гимны, в которых арийский гений создавал, так сказать, прелюдию к будущей эпопее — в песнях, воспевавших героические деяния Индры, сражения и победы богов-покровителей арийских рас над врагами, тайными или явными, человеческими или сверхчеловеческими, подвиги и память древних героев. Позднее, в определенных торжественных случаях — как отмечает ученейший А. Вебер, например, во время торжества Ашвамедхи, или жертвоприношения коня, — хвалы царю, установившему этот великий обряд, воспевались бардами и сказителями в песнях, сочиненных для этой цели; воскрешались воспоминания о былых временах и с почтением упоминались праведные и благочестивые цари древности. В Брахманах, своего рода прозаических комментариях, приложенных к Ведам, встречаются записанные истории и легенды, намекающие на исторические события прошлых веков, на древние предания и на мифические события. Такие народные легенды, которые Брахманы, несомненно, черпали из традиции, превосходно подходили для эпической ткани, в которую они вплетались последующими авторами… Среди арийских рас были распространены многие и разнообразные мифолого-исторические предания, пригодные для эпического развития, — те, например, о которых повествуется
…в четырех главах, содержащих описание земли, «Сошествие Ганги» и т. д. Однако эпический гений порой создавал собственных существ и воплощал в жизнь идеальные концепции. Некоторые из персонажей «Рамаяны», по моему мнению, должны быть либо олицетворениями сил природы, подобными тем, что с такой силой описаны в «Шахнаме», либо, если и не вымышленными целиком, то преувеличенными сверх человеческих масштабов; другие — ведийские деятели, гораздо более древние, чем Рама, — были введены в эпос и вплетены в его повествование, чтобы свести вместе людей, живших в разные и далекие эпохи, как это случалось и в более близкие к нам времена, я имею в виду средневековые эпосы.
Во введении я обсуждал древность «Рамаяны»; и с помощью тех критических и индуктивных доказательств, которые являются единственно возможными при изучении древности, лишенной точных исторических дат, я постарался установить со всей определенностью, которую допускает предмет, что первоначальное создание «Рамаяны» следует отнести примерно к двенадцатому веку до нашей эры. Не то чтобы я верил, что эпос возник тогда именно в той форме, в которой мы владеем им сейчас; я полагаю — и уже высказывал это мнение в другом месте, — что поэма в ходе своего рапсодического и устного распространения вобрала в себя в виде эпизодов предания, легенды и древние мифы… Но что касается собственно эпической поэмы, воспевающей поход Рамы против ракшасов, я полагаю, что достаточно убедительно показал: ее возникновение и первое появление следует датировать примерно двенадцатым веком до нашей эры; и до сих пор я не встретил ничего, что противоречило бы этому хронологическому выводу или вынуждало бы меня исправить или отвергнуть его… Однако выдающийся филолог, уже цитировавшийся ранее и глубоко сведущий в этих исследованиях, А. Вебер, высказал в некоторых своих трудах совершенно иное мнение; и авторитет его имени, если не число и убедительность его аргументов, заставляет меня сказать несколько слов по этому поводу. Исходя из того факта, или, скорее, предположения, что Мегасфен 1184, живший некоторое время в Индии, не упомянул ни о «Махабхарате», ни о «Рамаяне», профессор Вебер утверждает, что ни одна из этих поэм не могла существовать в то время; что же касается «Рамаяны», то единство ее композиции, связь, соединяющая ее различные части, и ее аллегорический характер показывают, по словам профессора Вебера, что она гораздо более позднего происхождения, чем приписываемый ей мною возраст, — ближе к нашей эре и, по его мнению, позже «Махабхараты». Что касается Мегасфена, то следует заметить, что он писал не историю Индии, и уж тем более не историю литературы или что-либо подобное, а простое описание, по большей части физико-географическое; посему делать из его молчания по литературным вопросам выводы относительно истории санскритской литературы было бы тем же самым, что на основании молчания геолога относительно литературы страны, чьи долины, горы и внутреннее строение он исследует, делать предположение, будто та или иная поэма или история, не упомянутая им, не существовала в его время. Достаточно взглянуть на фрагменты сочинений Мегасфена, собранные и опубликованные Шванбеком, чтобы понять характер и охват его «Индики»…
Однако сохранилось лишь несколько фрагментов Мегасфена; и притязать на то, что их должно быть достаточно в качестве аргумента и доказательства для суждения о древности поэмы, значит слишком далеко заходить в законах критики. На аргумент профессора Вебера относительно более или
…более древнем возрасте «Рамаяны», исходя из единства её композиции, я отвечу лишь одно: если бы единство композиции действительно служило доказательством более позднего происхождения, пришлось бы омолодить Гомера по меньшей мере на тысячу лет и низвести его до эпохи Августа и Вергилия; ведь в «Илиаде» и «Одиссее» несомненно гораздо больше единства композиции, больше согласованности и гармонии частей, чем в «Рамаяне». Но в изящных искусствах совершенство не является доказательством недавнего происхождения: в то время как опыт и непрерывный труд сменяющих друг друга эпох необходимы для расширения и совершенствования физических или естественных наук, искусство, по своей природе спонтанное, может создавать и создавало в глубокой древности произведения такого совершенства, с которым не смогли сравниться последующие века.
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
