Фу Тинъюнь с глубокой благодарностью посмотрела на Чжао Лина, они вместе ответили: «Слушаемся», и переступили порог.
Несмотря на ясный день, в комнате царил полумрак и стояла духота. Сделав шаг внутрь, Фу Тинъюнь на мгновение растерялась, пока глаза не привыкли к обстановке.
В разгар летней жары оклеенные корейской бумагой оконные рамы были плотно закрыты, а воздух был пропитан густым ароматом красного сандала, отчего в помещении казалось еще жарче.
На кровати у стены висел белый полог из тонкого летнего холста. Полог был полуприподнят, и на ярко-желтой валиковой подушке из ханчжоуского шелка покоилась высохшая, худая женщина, укрытая легким одеялом лунно-белого цвета. В полумраке комнаты её большие миндалевидные глаза казались мутными и потухшими, словно тускнеющий жемчуг.
Чжао Лин был поражен.
Помнится, прежде госпожа Фу обладала лицом полным, словно ясная луна, и глазами прозрачными, точно осенняя вода…
Фу Тинъюнь уже опустилась на колени подле материнской кровати.
— Мама! — Она сжала истощенную, покрытую вздувшимися венами руку матери, лежавшую поверх одеяла, и слезы хлынули из её глаз. — Вы… как вы стали такой?!
— Глупое дитя, — госпожа Фу слабым усилием заставила себя улыбнуться. — Я больна, оттого и выгляжу так. — Она, казалось, не желала продолжать этот разговор и велела Сючжу-цзя: — Зажги светильник. — А затем устремила взгляд на стоящего у дверей Чжао Лина: — Ты — Чжао Лин? Подойди ближе, дай мне взглянуть на тебя.
Чжао Лин с полупоклоном и смиренным видом подошел ближе.
В комнате загорелся мягкий желтоватый свет.
Фу Тинъюнь разглядела мать еще отчетливее.
Виски матери были абсолютно седыми.
Девушка снова тихо позвала: «Мама…», и в её голосе зазвучала глубокая тревога.
Госпожа Фу ласково улыбнулась дочери.
Сючжу-цзя переставила светильник на малый столик возле кровати.
Мягкое пламя озарило лицо госпожи Фу, придавая ему умиротворенное и кроткое выражение.
Она внимательно вглядывалась в Чжао Лина.
Мужчина перед ней ничем не напоминал того обедневшего юношу из её воспоминаний. В его облике читались спокойствие, твердая воля и сдержанное достоинство. Выправка и уверенность придавали его молодому лицу властность и благородство, выделяя из множества людей.
Госпожа Фу перевела взгляд на дочь.
В прекрасных глазах дочери стояли слезы, облик хранил печаль, однако белая, точно свежий снег, кожа и алые губы делали её нежной и пленительной, словно майский ветерок. Чжао Лин — статный и рассудительный, она — изящная и кроткая, они смотрелись вместе безупречно, точно пара изящных резных статуэток из нефрита.
На губах госпожи Фу расцвела искренняя улыбка.
Когда-то она более всего опасалась, как бы Чжао Лин не поддался корысти. Кто бы мог подумать, что именно благодаря ему её дочь обретет спасение и защиту.
Она обратилась к Чжао Лину:
— Сючжу-цзя пересказала мне все твои дела. Я непрестанно ждала тебя!
Фу Тинъюнь и Чжао Лин изумленно переглянулись, но уже в следующее мгновение сердце Чжао Лина затрепетало от ликования. Он с радостной улыбкой опустился на колени подле Фу Тинъюнь.
Зачем госпожа Фу ждала его? Разумеется, ради Фу Тинъюнь!
Фу Тинъюнь осталась без поддержки рода, без семейного храма и близких. Будет ли он беречь её? Готов ли взять на себя ответственность за их судьбу? Ответ кроется в том, хватит ли у него смелости прийти в дом Фу и открыто просить её руки. И то, что он пришел сюда вместе с Фу Тинъюнь, стало лучшим доказательством. Госпожа Фу дала свое согласие на их брак.
— Госпожа! — искренне произнес Чжао Лин. — Прошу вас, поверьте мне: я буду заботиться о Цюаньхуэй, разделяя с ней все невзгоды и никогда не оставляя её. Я уже обратился к Государю с просьбой, чтобы Великая вдовствующая императрица даровала нам высочайшее благословение на брак. Я не позволю никому обидеть Цюаньхуэй.
Фу Тинъюнь тоже всё поняла.
Она бросила короткий взгляд на Чжао Лина и залилась густым румянцем от смущения.
Улыбка госпожи Фу стала более строгой. Смотря прямо в глаза Чжао Лину, она произнесла:
— У меня есть дочь, её детское имя — Цюаньхуэй. Хотя с малых лет она отличалась своенравием, у неё доброе сердце и чистая душа. Я желаю отдать её тебе в жены. Согласен ли ты?
— Согласен! — громко и торопливо отозвался Чжао Лин, будто опасаясь, что госпожа Фу может передумать. — Я согласен!
«Ну надо же…» — Фу Тинъюнь казалось, что её лицо горит огнем; она опустила голову и не смела подняться.
Госпожа Фу с чувством глубокого облегчения улыбнулась и попросила Сючжу-цзя приготовить кисть и тушь. Затем обратилась к дочери:
— Помоги мне сесть. — И добавила: — Подай подставку со стола.
Фу Тинъюнь, не вполне понимая задумку матери, но не смея расспрашивать, бережно приподняла госпожу Фу и принесла подставку.
Сючжу-цзя подала письменный прибор.
Госпожа Фу положила на деревянную дощечку лист бумаги сюань, попросила Фу Тинъюнь растереть тушь и, дрожащей рукой обмакнув кисть, с трудом вывела несколько иероглифов.
Фу Тинъюнь с изумлением наблюдала за матерью.
Госпожа Фу лишь улыбалась в ответ.
Закончив писать, она дрожащими пальцами протянула лист Чжао Лину:
— Здесь выписаны дата и восемь иероглифов судьбы моей дочери. Ныне я передаю их тебе.
Чжао Лин сотворил глубокий поклон перед госпожой Фу, двумя руками принял лист, после чего с тихим извинением взял кисть из рук госпожи Фу и ниже вывел данные о своем рождении. Затем он с почтением вернул бумагу.
Госпожа Фу внимательно вгляделась в записи, удовлетворенно улыбнулась и снова отдала лист Чжао Лину:
— Храни его бережно. Это твое брачное свидетельство.
— Слушаюсь! — с глубоким уважением отозвался Чжао Лин.
Глаза Фу Тинъюнь застлали слезы.
— Мама! — она прижалась к плечу матери.
— Милое дитя, — госпожа Фу ласково погладила дочь по руке. — Я знаю, сколько несправедливости тебе пришлось перенести. Знаю и то, что ты с детства была упрямой и не успокоишься, пока не докопаешься до правды. Но я хочу спросить тебя: пройдя через смертельные опасности и обретя ныне достойную судьбу, стоит ли без конца стремиться к этому расследованию?
Мать тоже против её поисков истины?
Девушка широко раскрыла глаза и с изумлением воззрилась на мать.
Госпожа Фу молча смотрела на дочь, ожидая её ответа.
Фитиль светильника тихо потрескивал, роняя искорки. Колеблющийся свет отбрасывал тень на лица присутствующих.
На лбу Фу Тинъюнь выступили мелкие капли пота.
Прошло немало времени, прежде чем она произнесла тихим, но твердым голосом:
— Мама… Каждый человек хочет знать, кто он, откуда пришел и почему оказался здесь… Я — не исключение. Настанет день, и я тоже стану матерью… Если мои дети спросят меня: «Кем был наш дедушка? Какой была наша бабушка? Есть ли у нас дядя?» — я хочу ответить им честно и с открытым сердцем, а не прикрывать одну ложь другой… Я хочу сохранить достоинство матери!
Предложить правки к тексту могут только авторизованные читатели.
